Райнер Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 76)
прошла душа сквозь множество каморок,
в которые не проникает свет,
и, наконец, превозмогая морок,
лежала с Господом и Женихом,
и все-таки, заброшенная снова,
томилась в одиночестве таком,
что, не жалея, не желала слова.
Бывал он, впрочем, счастлив, как и встарь,
хоть нежностью мог утешаться реже,
и он ложился на руки к себе же,
как вся легла бы загнанная тварь.
Нищие
Ты в толпе посторонний,
нищие — торгаши;
своих пустоту ладоней
продают за гроши.
Увидеть может приезжий:
гниет у каждого рот;
язвой зияя свежей,
жрет проказа народ.
Глаза в толпе растерзали
чужое лицо в клочки,
и, что бы им ни сказали,
в ответ будут лишь плевки.
Чужая семья
Как сразу пыль является с утра,
неведомо откуда, хоть бесцветна
она была, но вот уже заметна
в своем углу, безжизненно сера,
так неизвестно из чего они
перед тобою вдруг образовались,
на улице сырой нарисовались,
подобие непризнанной родни,
в твоем нуждаясь или не в твоем
участии? Который год подряд
ты слышишь эти плачущие звуки?
Руки твоей коснуться не хотят,
хотя к тебе протягивают руки.
Но кто же нужен этим четырем?
Обмывание мертвого
Они к нему привыкли, но, когда
из кухни лампу принесли, робея,
остался незнакомцем он, чья шея
не вымыта еще, так что труда
потребовала. Был для них он тайной.
Гадали так и сяк о мертвеце,
усердно моя. Кашлянуть случайно
пришлось одной, и на его лице
лежала губка уксусная; дело
другая прервала, хотя со щетки
закапало; уже окоченело
в последней судороге тело,
не чувствуя ни жажды, ни щекотки.
Он это доказал, и приступ лени,
откашлявшись, преодолели обе,
и на обоях изгибались тени,
сопутствуя той и другой особе,
и двигались попавшие в тенёта,
и в окнах только тьма ночная зрима.
Прилежно омывали анонима,
а в доме совершалась пантомима
его законодательного гнета.
Одна из старух
Париж
Вечерами (сам ты знаешь как)
манят иногда повадкой робкой; 
