Райнер Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 61)
всех плакальщиц на свете превзошла,
вселенную создав над нею плачем —
вселенную с полями и ручьями,
с дорогами, лесами, со зверьем;
всходило солнце в жалобной вселенной,
такое же, как наше, но в слезах,
светилось там и жалобное небо,
немое небо в звездах искаженных…
ее, ту, так любимую…
Шла рядом с богом между тем она,
хоть и мешал ей слишком длинный саван,
шла неуверенно, неторопливо.
Она в себе замкнулась, как на сносях,
не думая о том, кто впереди,
и о пути, который в жизнь ведет.
Своею переполнена кончиной,
она в себе замкнулась.
Как плод созревший — сладостью и мраком,
она была полна своею смертью,
своею непонятной, новой смертью.
Вторичным девством запечатлена,
она прикосновений избегала.
Закрылся пол ее. Так на закате
дневные закрываются цветы.
От близости чужой отвыкли руки
настолько, что прикосновенье бога
в неуловимой легкости своей
болезненным казалось ей и дерзким.
Навеки перестала быть она
красавицею белокурой песен,
благоуханным островом в постели.
Тот человек ей больше не владел.
Она была распущенной косою,
дождем, который выпила земля,
она была растраченным запасом.
Успела стать она подземным корнем.
И потому, когда внезапно бог
остановил ее движеньем резким
и горько произнес: «Он обернулся», —
она спросила удивленно: «Кто?»
Там, где во тьме маячил светлый выход,
стоял недвижно кто-то, чье лицо
нельзя узнать. Стоял он и смотрел,
как на полоску бледную дороги
вступил с печальным взглядом бог-посланец,
чтобы в молчаньи тень сопровождать,
которая лугами шла обратно,
хоть и мешал ей слишком длинный саван, —
шла неуверенно, неторопливо.
Алкеста
Негаданный был к ним заброшен вестник;
в разгаре самом свадебного пира
как будто к блюдам примешалось нечто.
Пирующие не узнали бога,
окутанного божеством, как путник,
плащом окутан в дождь, и был он с виду
подобен остальным, тот или этот
из проходящих; но какой-то гость
заметил вдруг, что юный домодержец
не возлежит, а над столом приподнят,
и весь он зеркало, в котором ужас,
присутствием неведомо зловещим
с ним неожиданно заговоривший.
И словно прояснилось в мутной смеси.
Тишь грянула, как только глухо рухнул 
