Мы в мире все еще играем роли.
Не нравится нам смерть, но поневоле
актеры с ней играют в унисон.
Осталась после твоего ухода
в кулисах щель, и к нам исподтишка
проникла настоящая природа:
немного солнца, ветер, облака.
Играем дальше. Машем вновь руками,
заученные фразы говорим,
но, все еще причастна к нашей драме,
способна ты присутствием твоим
охватывать нас вдруг, и вторит сцена
природе наизусть, как вторит эхо,
и в это время мы самозабвенно
играем жизнь, и нам не до успеха.
Голубая гортензия
Как в тигле, где зеленый цвет слабеет,
сухие листья зелены чуть-чуть,
и нужно пристально на них взглянуть,
чтобы увидеть: нечто голубеет.
Они свою оплакивают суть,
которая, бывало, нас манила;
пусть в письмах старых выцвели чернила,
синь может в желто-сером вновь блеснуть.
Не синь уже, а разве только синька.
Передник детский стираный таков.
Что, если для цветка смертельна линька?
Но снова возвращается былое,
дав знать себя в одном из лепестков,
и над зеленым светит голубое.
Перед летним дождем
Таившееся в зелени извлек,
не знаю, что из листьев тихих вынул
и к потемневшему окну придвинул;
вокруг молчанье. Разве что зуёк,
иероним-отшельник средь пернатых,
все так же окликает сумрак рощ
упорством звуков незамысловатых,
но скоро в них свою расслышит мощь,
подкравшись, ливень. Отступить от нас
готовы стены с темными углами,
секретов наших сторонясь несмело.
Обои в зале брезжут зеркалами,
и кажется, что мигом свечерело,
а в детстве страшен был вечерний час.
В зале
В нарядах камергерских господа;
у них жабо — подобье облаков
и, называясь орденом, звезда
сияет из картинной темноты.
Величественных ветрениц черты,
чьи ручки намекают на мечты,
изящны, как ошейник у болонки,
и тут же знатоки, чьи вкусы тонки,
любители старинных пустяков,
которые чужим принадлежат.
Портреты эти нас не сторожат,
и поняли бы нас они едва ли;
они, боясь однажды постареть,
цвести для красоты предпочитали,
тогда как мы мрачнеем, чтобы зреть.
Последний вечер
(Из семейных преданий госпожи Нонна)
И ночью мимо парка шли войска.
Глаза в последний раз от клавесина
он поднял к ней. Она была близка, 
