Райнер Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 30)

во всем допуская промах; сад бы душе моей да постель, костяк между тем — ее колыбель, крылья души в переломах. Руки мои — чета горемык; сам я к ним так и не привык; тяжелые, скользкие — прыг да прыг, как маленькие жабы. Чахну, печаль мою дразня, и безнадежна моя возня; зачем же Бог еще терпит меня? Мне в перегной пора бы. Бог счел меня, может быть, наглецом за вечно кислую мину, но, прежде чем стану я мертвецом, я свету подставлю спину, поскольку вровень с моим лицом я вижу разве что псину; вот свет мой, и дело с концом.

Песня прокаженного

Я тот, кого покинуло всё, я тот, кого не помнит никто; проказа мной овладела; трещотка — моя снасть, чтобы возвещать напасть людским ушам то и дело, а люди мимо спешат, и деревяшки их не страшат; чужих забот и чужих утрат люди знать не желают. А где моя трещотка трещит, там дома я; трещотка — мой щит. Всю жизнь я с нею наедине. Никто не сунется ко мне, так она верещит. И я куда ни пойду, я один. Ни женщин поблизости, ни мужчин, ни детей беззаботных. Пугать не хочу животных.

О фонтанах

Вдруг явственно фонтаны мне предстали; каждый был кущей в дебрях из стекла; скажу о них, как о слезах печали в больших мечтах тоски моей текущей и забывающей, что жизнь прошла. Но как забыть прикосновенье длинных небесных рук, в которых вещи целы, когда я видел вечер средь равнинных пространств и восхождение старинных садов, когда в печалях беспричинных девичьим песням грезятся пределы, где в сумеречной бледности мотив присутствует, себя осуществив, и отражается в прудах бестинных. Я помню, что подобен я фонтанам, и нечего мне в жизни больше ждать; во взлете и в паденьи беспрестанном в конечном счете все же ниспадать. Я знаю: эти струи — ствол ветвистый; я знаю малый пламень голосистый и пруд седой, необозримо мглистый, в котором берег отразился кромкой, а небо на закате тенью ломкой сторонится обугленного леса, не свод, не полог, но и не завеса,