глаз его не зажечь;
тени со стен бежали,
и прерывалась речь.
А мать выходила в белом
в зеленый сумрачный сад
грустить по дальним пределам,
когда повеет закат.
На лестнице ждал я зова,
но весть еще не слышна.
Лишь топот коня чужого.
Не говоря ни слова,
в дом она шла одна:
Отец! Он посланник ночи…
Каких он вестник угроз?
Мой сын! Он прибыл, охочий
до светлых твоих волос.
Отец! Сулит нам утраты
вельможа сей из вельмож?
Какие ладные латы!
Как в сказке, скакун хорош.
Ночному верна закону,
в голосе его сталь;
узенькую корону
доставил он в нашу даль.
Меч мечен ее звоном.
Одна жемчужина в ней;
согласно любым канонам
многих жизней ценней.
Сей обруч драгоценный
дар щедрый, но мгновенный;
я это знаю сам.
Корона для дитяти
моим придется кстати
счастливым волосам.
Надеть ее не худо,
бледнея со стыда;
тогда скажу, откуда
посланник и куда.
Из каменной твердыни,
где покорность и страх,
оттуда ли, где поныне
ждут меня в шатрах.
Задет моими речами,
отец был сам не свой;
он слушал меня ночами
с поникшей головой.
Но для волос кольцо
не подлежит пропаже:
мать и во сне на страже,
и мысль у нее та же;
где вечером прохлада,
ее сквозь тени сада
белело мне лицо.
Мы, грезя, стали скрипачами,
выглядывающими в двери,
как будто нам грозят потери,
когда подслушает сосед,
и нашим струнам богомольным
звучать со звоном колокольным,
и, как дубрава за фонтаном,
футляр скрипичный темным станом
вибрирует, звуча в ответ;
но голоса так хороши,
когда за струнным разговором
молчанье со своим укором,
