Райнер Рильке – Победивший дракона (страница 62)

– Я всегда говорил, что твой брат с чудинкой.

Жена, задремавшая, сидя в кресле, зевнула:

– Боже мой, ну да…

Четырнадцать дней спустя доктор уехал. Он вдруг понял, что свое детство должен искать не здесь, а где-то в другом месте. В Мюнхене он взял адресную книгу: Клара Зельнер, Швабинг, улица, дом, номер. Он сообщил о своем прибытии и поехал. Стройная женщина встретила его в своей комнате, светлой и доброжелательной.

– Георг, вы вспомнили обо мне?..

Доктор стоял как вкопанный. Наконец он сказал:

– Так вот вы какая, Клара.

Ее лицо, тихое, с открытым лбом, было совсем спокойно, как если бы она хотела дать ему время на узнавание. Так продолжалось долго. Наконец доктор, казалось, нашел что-то такое, что ему неопровержимо доказало: перед ним действительно стоит его старая подруга по детским играм. Он еще раз взял ее руку и еще раз ее пожал; потом медленно выпустил и осмотрелся в комнате. Все просто, ничего лишнего. У окна письменный стол с тетрадями и книгами, за которым Клара, видимо, только что сидела. Стул еще отставлен.

– Вы писали? – И доктор почувствовал, как глуп его вопрос. Но Клара непринужденно ответила:

– Да, я перевожу…

– Для печати?

– Да, для одного издательства.

Георг заметил на стене несколько итальянских репродукций, среди них «Концерт» Джорджоне.

– Это вам по духу? – Он подошел к картине.

– А вам?

– Я не видел оригинала. Он во Флоренции?

– В Piti[236]. Вы должны там побывать.

– Ради этого?

– Ради этого.

Над ней витала какая-то свободная и простая веселость. Доктор пребывал в задумчивости.

– Что с вами, Георг? Может быть, присесть?

– Мне грустно, – медлил он, – я представлял… Но вы никакая не жалкая… – вдруг вырвалось у него.

Клара улыбнулась:

– Вы слышали мою историю?

– Да, что называется…

– Ох, – быстро перебила Клара, заметив, как он расстроен, – люди не виноваты, когда смотрят на все по-другому. Вещи, которые мы переживаем, часто невозможно выразить в словах, и тот, кто все же пытается об этом рассказать, поневоле допускает ошибки…

Пауза. И доктор:

– Вы такая добрая. Что вас сделало такой?

– Все, – ответила она тихо, но со страстью. – Но почему вы сказали «добрая»?

– Потому что… Потому что вы, собственно, должны были ожесточиться… Вы были таким слабым, беспомощным ребенком. Такие дети становятся либо черствыми, либо…

– …либо умирают, хотите сказать. Ну, так я и умерла. О, я умерла на много лет. С той поры, как мы в последний раз виделись, дома, до… – Она что-то взяла со стола. – Посмотрите, его портрет. Он несколько приукрашен. У него не такое ясное лицо, но – лучше, проще. Я покажу вам нашего ребенка, он сейчас спит в своей комнате. Мальчик. Анджело, как и он. А он сейчас в отъезде, далеко…

– И вы совсем одни? – спросил доктор как-то отвлеченно, не переставая рассматривать портрет.

– Да, я и ребенок. Разве это мало? Я вам расскажу, как все произошло. Анджело – художник. Его имя мало кому известно. Вы его едва ли слышали. До последнего времени он боролся – с миром, со своими замыслами, с собой и со мной. Да, со мной тоже; я ведь уговаривала его целый год: ты должен уехать. Чувствовала, что ему это необходимо. Как-то он в шутку сказал: «Я или ребенок?» – «Ребенок», – сказала я, и тогда он уехал.

– И когда он вернется?

– Когда ребенок правильно выговорит свое имя, так мы условились.

Доктор хотел было что-то сказать. Но Клара рассмеялась:

– А поскольку имя довольно трудное, то это произойдет не скоро. Анджелино летом будет только два года.

– Странно, – сказал доктор.

– Что, Георг?

– Как хорошо вы понимаете жизнь. Какой взрослой вы стали, какой юной. Куда делось ваше детство? Ведь мы оба росли такими… такими беспомощными… Ведь прошлое не сделаешь другим и не объявишь несостоявшимся.

– Вы полагаете, что мы не можем не страдать нашим детством? И это – неизбежность?

– Да, как раз так я и думаю. С этой тяжелой темнотой позади нас, с которой мы так бессильно, так неопределенно сохраняем связь. Это время наших первых всходов, всех начал, всего доверия, там семена всего, что, может быть, однажды сбудется. И вдруг: все кануло в море, и мы даже не знаем точно когда. Мы даже не заметили. Как если бы кто-нибудь собрал все свои монетки, купил перышко и воткнул его в свою шляпу, а первый же ветер перышко взял и унес. Естественно, он приходит домой без перышка, и ему не остается ничего, кроме как гадать, куда оно улетело.

– И вы гадаете, Георг?

– Уже нет. Я признал себя побежденным. Где-то с десяти лет, когда перестал молиться. Все последующее мне как бы и не принадлежит.

– И как же случилось, что вы вспомнили обо мне?

– Ради этого я и пришел к вам. Вы – единственный свидетель, очевидец того времени. Я думал, что я мог бы в вас снова найти то, что не мог найти в себе самом. Какое-то движение, слово, имя, на чем все держится – хотя бы какое-то прояснение…

Доктор опустил голову в свои холодные, вздрагивающие руки.

Клара задумалась:

– Я мало что помню из моего детства, как если бы в промежутке прошла тысяча жизней. Но сейчас, когда вы мне о нем напомнили, кое-что вспомнилось. Вечер. Вы пришли к нам неожиданно; ваши родители куда-то ушли, в театр или еще куда. У нас везде горит свет. Отец ждет гостя, родственника, если не ошибаюсь. Он едет откуда-то из… из… я не знаю, откуда, во всяком случае, издалека. Его ждут уже два часа. Двери открыты, лампы горят, мама то и дело подходит и разглаживает покрывало на софе, отец стоит у окна. Никто не решается присесть, чтобы не сдвинуть с места ни одного стула. Тут как раз приходите вы и ждете вместе с нами. Мы, дети, подслушиваем у двери. И чем поздней, тем чудесней становится ожидаемый гость. И мы даже боимся, что он заявится раньше, чем достигнет крайней степени своего великолепия, к которой он приближается с каждой минутой своего отсутствия. Мы не боялись, что он может вообще не прийти. Мы знали точно, что он придет, но мы просто хотели дать ему время стать великим и могущественным.

Вдруг доктор поднял голову и печально сказал:

– И мы оба знаем, что он не пришел. Я тоже не забыл тот случай.

– Да, – подтвердила Клара, – он не пришел. – И после паузы: – Но это было так прекрасно!

– Что?

– Ну, все это: ожидание, много ламп, праздничность.

Из соседней комнаты послышался легкий шум. Клара извинилась и вышла, а когда, сияя от радости, вернулась, сказала:

– Мы можем войти. Он проснулся и смеется. Но вы что-то хотели сказать?

– Я только что думал: а что же вам помогло прийти к самой себе, к этому спокойному самообладанию? Все-таки жизнь у вас складывалась нелегко. Очевидно, что вам помогло что-то, чего я лишен.

– Что же это должно быть, Георг? – И Клара села рядом с ним.

– В этом-то вся и странность; когда я в первый раз вспомнил о вас, три недели назад, в поездке, тогда мне подумалось: она была смирным ребенком. И сейчас, когда я вас увидел, и вы, вопреки всему, совсем другая, чем я ожидал, я хотел бы сказать, только еще серьезней: вас вело через все опасности, да-да, – ваше смирение.

– Что вы называете смирением?

– Ну, ваше отношение к Богу, вашу любовь к нему, вашу веру…

Клара закрыла глаза:

– Любовь к Богу? Дайте подумать.

Доктор напряженно смотрел на нее. Она высказывала свои мысли медленно, казалось, по мере того, как они приходили:

– Когда была ребенком – любила ли я Бога? Не думаю. Я даже не могла думать – это представлялось как безумная заносчивость, нет, это не то слово – как самый большой грех – думать: Он есть. Как если бы этим я принуждала его быть во мне, в этом слабом ребенке, с длинными до смешного руками, быть – в нашей бедной квартире, где все было ненастоящее и лживое – от бронзовых настенных тарелок из папье-маше до вина в бутылках с дорогими этикетками. А позднее, – Клара сделала отклоняющее движение руками и зажмурилась, как если бы испугалась, что сквозь веки увидит нечто страшное, – позднее мне бы пришлось изгнать его из себя, если бы он тогда жил во мне. Но я ничего о нем не знала. Я о нем совсем забыла. Я все забыла… И только во Флоренции, когда в первый раз в моей жизни я видела, слышала, ощущала, узнавала и одновременно училась благодарить за все это, я снова стала думать о нем. Его след обнаруживался всюду. Во всех картинах я находила частичку его улыбки, колокола жили его голосом, и на статуях я узнавала оттиск его рук.