Райнер Рильке – Победивший дракона (страница 25)

Он лежал и даже не открывал глаз. И наступило время, так сказать, меньшей подвижности дней, где все вполне терпимо. И тогда он придумал декламировать стихи. Не поверят, как это помогло. Если стихотворение читать медленно, с монотонными ударениями на концевых рифмах, тогда каким-то образом возникает некая стабильность, и ее можно увидеть, разумеется, внутренним зрением. Счастье, что все эти стихи он знал наизусть. Но он всегда особенно интересовался литературой. Николай Кузьмич не жаловался на свое самочувствие, уверял меня знающий студент. Лишь спустя какое-то время он стал преувеличенно восхищаться теми, кто, как друг-студент, не замечая, переносит движение земли.

Я вспомнил эту историю с такой дотошностью, потому что она меня необычайно успокоила. Могу со всей уверенностью сказать, что мне больше никогда не попадался столь же приятный сосед, как Николай Кузьмич, и он, наверное, мной тоже восхищался.

После этого опыта я в подобных случаях старался всегда опираться на факты. Я заметил, что они проще и облегченней, чем догадки. Как если бы я не знал, что все наши соображения сильны задним числом, что они – умозаключения, не более того. Сразу же за ними начинается новая страница с чем-то совершенно иным, без перехода. Что в теперешнем случае мне помогла пара фактов, когда их играючи удалось установить. Сейчас их перечислю, но прежде скажу, что меня занимает в данный момент: они скорей ухудшили мое положение, и без того уже довольно тяжелое (как теперь признаюсь), и сделали его еще обременительней.

К моей чести следует сказать, что в эти дни много писал; писал судорожно. Правда, когда выходил на улицу, то с неохотой думал о возвращении домой. Даже делал небольшой обходной крюк и таким способом терял полчаса, не тратя их на писание. Признаю, это – слабость. Но как только я оказывался в моей комнате, я ни в чем не мог себя упрекнуть. Я писал, я жил моей жизнью, а там, через стенку, текла совсем другая жизнь, и с ней я ничего не делил: жизнь студента-медика накануне экзамена. Ничего подобного у меня не предвиделось, и уже это стало решающим отличием. Да и в остальном наши обстоятельства различались, как только можно. Все казалось вполне убедительным и меня устраивало. Вплоть до того момента, когда узнал, что рано или поздно это наступит; тогда сразу забыл, что между нами нет ничего общего. Я вслушивался так, что мое сердце начинало стучать совсем уж громко. Все оставлял и вслушивался. И потом это наступило: я никогда не ошибался.

Почти каждому знаком шум, когда его создает какая-либо жестяная круглая вещь, положим, крышка от жестяной банки, если она выпала из рук. Обычно шум даже не бывает слишком громким, крышка падает, подскакивая, катится на ребре дальше, и, собственно, неприятно лишь тогда, когда порыв подходит к концу и крышка, покачиваясь, обо что-то стукается, прежде чем улечься плашмя. Вот – все, от начала до конца; жестяной предмет падал за стенкой, катился, оставался лежать, а в промежутке, в определенном интервале, слышалось глухое топанье. Как все повторяющиеся шумы, этот тоже казался внутренне организованным; он изменялся и в точности себя не повторял. Что как раз и говорило о его закономерности. Шум мог стать запальчивым, или кротким, или меланхолическим; мог торопливо закончиться или скользить бесконечно долго, прежде чем успокоиться. И последнее пошатывание всегда внезапно обрывалось. Напротив, в добавочном топанье чувствовалось нечто почти механическое. Но оно всегда по-иному, как по заданию, делило шум на отрезки. Эти подробности я могу теперь перебирать гораздо тщательней; комната через стенку со мной пуста. Он последовал домой, далеко, в провинцию. Он должен отдохнуть, прийти в себя. Я живу на самом верхнем этаже. Справа – остальной дом, подо мной еще никто не вселился: я без соседа.

При таком настрое меня почти удивляет, что я не легче воспринимал происходящее. Хотя каждый раз чувство все же предупреждало меня заранее. Стоило бы воспользоваться. Не пугайся, сказать самому себе, теперь это наступает; ведь я знал, что никогда не обманываюсь. Но все заключалось, может быть, как раз в фактах, тех, что я позволил сообщить мне; с той поры, как их узнал, я стал еще пугливей. Происходящее касалось меня почти призрачно, поскольку упомянутый шум запускало маленькое, медленное беззвучное движение – когда глазное веко самочинно опускалось и закрывало ему правый глаз в то время, когда он читал. Вот, собственно, самое сущностное во всей истории, одна эта мелочь. Ему уже несколько раз пришлось переносить экзамен, самолюбие стало уязвимым, и люди из дома, должно быть, всякий раз ему писали, поторапливая. Ничего не оставалось, кроме как собраться, взять себя в руки. Но тогда, за несколько месяцев до развязки, одолела слабость – маленькое, невозможное утомление; и смехотворное, как если бы оконная гардина не захотела оставаться наверху. Уверен, что он неделю за неделей полагал, что слабость преодолима. Иначе мне бы не пришла в голову идея предложить ему мою волю. В один из дней я понял, что конец близок. И с тех пор, как почувствовал, что это вот-вот наступит, я вставал с моей стороны стены и умолял его воспользоваться моей волей. И со временем мне стало ясно, что он соглашается. Может быть, и зря, особенно если учесть, что помочь, собственно говоря, не удалось. Даже если принять во внимание, что мы несколько отсрочили развязку, все же остается под вопросом, действительно ли он воспользовался теми мгновениями, какие мы отыграли. Что касается моих затрат, то я их начинал чувствовать. Помню, спросил себя, должно ли так продолжаться и впредь, как раз под вечер того дня, когда кто-то поднимался на наш этаж. При узкой лестнице всякая ходьба причиняла много беспокойства в столь маленькой гостинице. Некоторое время спустя показалось, что кто-то вошел к моему соседу. Наши двери в коридоре – последние, его дверь – в коридорном тупике, перпендикулярно и впритык с моей. Я знал, что он у себя иногда видится с друзьями, и, как говорится, совершенно не интересовался его средствами и возможностями. Может быть, его дверь еще много раз открывалась, чтобы прийти с улицы и уйти. За это я действительно не в ответе.

Итак, в этот самый вечер ситуация представлялась хуже, чем когда-либо. По времени не слишком поздно, но я от усталости уже лег в постель; вероятно, заснул. Вдруг вскочил, как если бы ко мне прикоснулись. И сразу началось. Что-то, упав, подскочило и покатилось, и на что-то натыкалось, и пошатывалось, и хлопнулось. Топанье было ужасным. Между тем снизу вразумительно и зло стучали в потолок. Естественно, новенький постоялец тоже встревожился. И вот: скрипнула его дверь. Я уже настолько включился, что подумал, что слышу именно его дверь, хотя он удивительно осторожно с ней обходился. Мне показалось, что он приближается. Конечно, он хотел знать, в какой комнате и что происходит. И что меня неприятно поразило – его преувеличенная деликатность. Конечно, он мог уже заметить, что рассчитывать на спокойствие в доме не приходится. Почему же все-таки он приглушал свои шаги? Некоторое время я думал, что он находится около моей двери, а затем услышал, уже не сомневаясь, как он вошел в соседнюю комнату. Он вошел без всяких затруднений в соседнюю, через стенку со мной, комнату.

И теперь (в любом случае, как должен я это описать?), теперь стало тихо. Тихо, как бывает, когда прекращается боль. Своеобразно ощущаемая, покалывающая тишина, как если бы рана зажила. Я мог бы тотчас заснуть; да, мог бы перевести дыхание и заснуть. И лишь мое недоумение держало меня включенным. Кто-то рядом, за стеной, что-то объяснял, но даже приглушенный голос относился к тишине. Нужно ее пережить, такая установилась тишина, передать ее невозможно. В коридоре тоже все как бы уладилось. Я присел, вслушался – как в деревне. Боже мой, думал я, его матушка здесь. Она сидит возле лампы, что-то ему говорит, может быть, он слегка склонил голову ей на плечо. Сейчас она отнесет его в постель. Теперь я разгадал тихие шаги снаружи, в коридоре. Ах, так оно и есть. Та самая сущность (со всей неизбежной суматохой), перед которой двери подаются совсем иначе, чем перед нами. Да, теперь мы могли спать.

Я уже почти забыл моего соседа. Хорошо вижу; мое отношенье к нему не назовешь истинным участием. Хотя внизу, мимоходом, иногда спрашиваю, есть ли о нем вести и какие. И радуюсь, если вести хорошие. Но я преувеличиваю. Мне, собственно, ни к чему это знать. С ним уже не связано то, что я иногда ощущаю внезапную тягу, некий порыв войти в соседнюю дверь. Всего лишь шаг от двери до двери, да и комната не заперта. Интересно бы узнать, как, собственно, она обставлена. Легко представить любую комнату, и часто она примерно соответствует представленью. Только комната через стенку всегда не такая, какой ее представляешь.

Я говорю себе: вот оно – то самое обстоятельство, что меня искушает. Но я-то очень хорошо знаю что – некий жестяной предмет, и он меня ждет. Я допустил, что речь и вправду идет о баночной крышке, хотя я, естественно, мог ошибиться. Но нет повода для беспокойства. Просто я вознамерился все свалить на баночную крышку. Надеюсь, что он не взял ее с собой. Вероятно, при уборке крышку поместили на свою банку, как и подобает. И теперь оба предмета образуют банку, круглую банку, точно выраженное, простое, общеизвестное понятие. Мне кажется, если память не подводит, они стоят на камине, оба предмета, что образуют банку. Да, они даже стоят перед зеркалом, так что за стеклом еще одна банка, обманчиво похожая и все же мнимая. Банка, и мы ей не придаем никакого значенья, но ее может схватить, например, обезьяна. Правда, ее схватили бы две обезьяны, поскольку и обезьяна удваивается, как только подходит к краю камина. Значит, это – крышка от той самой банки, а подразумеваюсь я сам.