Райнер Рильке – Победивший дракона (страница 24)

Есть существо, совершенно безобидное, и если попадается тебе на глаза, его едва замечаешь и сразу же снова забываешь о нем. Но как только, невидимо, оно каким-то образом западает в слух, то, как бы вылупившись, разрастается, и бывают случаи, когда оно протискивается в мозг и в нем опустошительно процветает, как пневмококки, проникающие в легкое собаки через нос.

Это существо – сосед.

Так ведь у меня с тех пор, как странствую в одиночку, соседей перебывало видимо-невидимо. Сверху и снизу, справа и слева, иногда все четыре вида одновременно. Я мог бы просто написать исторический трактат про моих соседей; так сказать, труд жизни. Правда, получилась бы скорей история болезненных состояний, порожденных ими; но это – отличительное свойство всех подобных существ, чье наличие можно установить только по расстройствам, возникшим из-за них в определенных тканях.

Мне попадались непредсказуемые соседи и очень размеренные. Я сидел и пытался выявить закон первых, поскольку ясно, что и у них такой закон имеется. И если пунктуальные однажды вечером не являлись, то сам себе расписывал, что с ними могло случиться, и оставлял мой свет гореть, и тревожился, как молодая жена. У меня случались соседи, когда они как раз кого-нибудь ненавидели, и соседи, когда они уже запутались в сильной любви; или я переживал, если у них среди ночи одно внезапно менялось на другое, и тогда, конечно, о сне нечего было и думать. Иногда вообще я мог убедиться, что сон – отнюдь не такое частое явление, как думают. Оба моих петербургских соседа, например, отводили на сон совсем ничего. Один стоял и играл на скрипке, и я уверен, что он при этом не обращал внимания на поглядывающие дома, не перестававшие оставаться светлыми в неправдоподобные августовские ночи. Правда, о другом соседе, справа, я знал, что он лежит лежнем; в мое время он вообще не вставал. Он даже закрыл глаза; но нельзя сказать, что он спал. Он лежал и произносил длинные стихи, стихи Пушкина и Некрасова, нараспев, как дети декламируют стихи на уроке, если учитель требует. И, несмотря на музыку моего левого соседа, именно он со своими стихами окуклился в моей голове, и Бог знает, что выползло бы из куколки, если бы студент, который его иногда посещал, однажды не ошибся дверью. Он-то и рассказал мне историю своего друга, и выяснилось, что она в какой-то мере меня успокоила.

Во всяком случае, благодаря случайной и, слово в слово, недвусмысленной истории многие драконы моих домыслов погибли в зародыше.

Этот мелкий чиновник за стеной однажды, в воскресенье, осенился идеей разрешить странную задачу. Он предположил, что проживет еще довольно долго, скажем, еще пятьдесят лет. Великодушие, проявленное тем самым по отношению к себе, привело его в блестящее настроение. Но захотелось превзойти самого себя. Он подумал, что эти годы можно разложить на дни, часы, минуты, а если не полениться, то и на секунды, и считал, и считал, и получилась такая сумма, какую он еще никогда не видел. У него закружилась голова. Ему пришлось немного передохнуть. Время драгоценно, слышал он всегда, и его удивило, что человека, обладателя такого количества времени, никто не охраняет. Как легко его можно ограбить. Но потом к нему вернулось хорошее, почти озорное расположение духа, он надел свою шубу, чтобы выглядеть немного шире и статней, и подарил себе весь баснословный капитал; и между тем обратился к себе самому с несколько покровительственной речью:

«Николай Кузьмич, – сказал он благосклонно, и представляя, что он, еще без шубы, худой и скудный, сидит на софе, набитой конским волосом, – я надеюсь, Николай Кузьмич, – сказал он, – вы ничего не возомните о себе при таком богатстве. Всегда помните, что это не главное, что есть хотя и бедные, но, безусловно, респектабельные люди; есть даже обедневшие из благородных и генеральские дочки из тех, что бродят по улицам и кое-чем торгуют». И благодетель привел еще множество известных всему городу примеров.

Другой Николай Кузьмич, на софе из конского волоса, тот, кого одарили, совсем не выглядел бесшабашным, и можно было предположить, что он останется благоразумным. Он действительно не изменил ничего в своем скромном, регулярном образе жизни, а воскресенья теперь использовал для того, чтобы приводить в порядок свои расчеты. Но уже через пару недель ему пришло в голову, что он немыслимо много тратит. «Я уплотнюсь», – подумал он. Он вставал пораньше, умывался наскоро, чай пил стоя, в контору бежал трусцой и прибывал раньше всех. Он на всем экономил немного времени. Но к воскресенью ничего не сэкономилось. И он понял, что его обманули. «Мне не стоило размениваться», – сказал он себе. Как долго расходуется год. Но эта пресловутая мелочь растрачивается непонятно как. И настал отвратительный вечер, когда он сидел в углу софы и ждал господина в шубе, чтобы потребовать назад свое время. Он запрет дверь на засов и не выпустит обманщика, пока тот не раскошелится. «Банкнотами, – скажет он ему, – не возражаю – по десять лет». Четыре банкноты по десять и одну номиналом в пять лет, а остаток пусть заберет себе, черт с ним. Да, он готов подарить ему остаток, лишь бы не возникало никаких затруднений. Раздраженный, сидел он на софе из конского волоса и ждал, но господин не приходил. И он, Николай Кузьмич, кто пару недель тому назад с легкостью видел себя сидящим здесь, теперь, когда на самом деле здесь сидел, не мог себе представить того, другого Николая Кузьмича, в шубе, великодушного. Одному небу известно, что с ним стало; может быть, напали на след его шулерства, и он уже сидит где-нибудь в тюрьме. Наверняка не одному ему он принес несчастье. Такие мошенники всегда работают по-крупному.

Ему пришло в голову, что должно существовать государственное властное учреждение, вроде банка времени, где он мог бы обменять на крупные ассигнации хотя бы часть своих нищенских секунд. Они же неподдельные, в конце концов. Он никогда не слышал о таком учреждении, но в адресной книге наверняка должно найтись нечто подобное, на в-время, или, если называется, скажем, «Банк времени», можно легко справиться на букву б. Вероятно, во внимание принимается и буква и, поскольку можно предположить, что это императорское учреждение; что соответствовало бы его важности.

Позднее Николай Кузьмич всегда уверял, что в тот воскресный вечер он, хотя по понятным причинам пребывал в довольно подавленном настроении, ничего не выпивал. Он пребывал совершенно трезвым, когда случилось следующее, – насколько вообще можно говорить, что тогда что-то произошло. Может быть, он немного вздремнул в своем углу, это всегда нужно иметь в виду. Сперва краткий сон принес ему истинное облегчение. Я оперировал цифрами, сказал он себе, теперь я ничего не понимаю в цифрах. Но ясно, что им нельзя придавать слишком большого значения; они, так сказать, лишь инструментарий государства, для порядка. Никто не видел их, цифры, нигде, кроме как на бумаге. Исключено, чтобы кому-то, например, в обществе встретилась цифра Семь или Двадцать пять. Такое попросту невозможно. И по чистой рассеянности и разбросанности случилась эта маленькая путаница: время и деньги, как если бы их нельзя отличить друг от друга. Николай Кузьмич почти засмеялся. Все же хорошо, если сам себя ловишь на подтасовке, и своевременно, самое важное, что своевременно. Теперь должно быть по-другому. Время, да, скрупулезная и мучительная вещь. Но разве это касается его одного, разве у других время не идет, как он выявил, в секундах, даже если они ни о чем не догадываются?

Не сказать, что Николаю Кузьмичу совсем не присуще злорадство: «Ничего, все равно почувствуют…» – как раз подумал он, но тут обнаружилось нечто своеобразное. Вдруг что-то повеяло ему в лицо, зашумело в ушах, почувствовалось на руках. Он открыл глаза. Нет, окно плотно закрыто. И он, сидя с открытыми глазами в темной комнате, понял: то, что он сейчас ощущает, – действительное время, и оно проходит мимо. Он буквально узнал его, все эти секундочки, одинаково прохладные, одна за другой, – но быстры-то, быстры. Одному небу известно, что они еще замышляют. И надо же, все выпало ему, Николаю Кузьмичу, кто любой сорт ветра воспринимал как издевку. И что же теперь – сидеть, а все так и будет продолжаться, всю долгую жизнь. Он уже предвидел все невралгии, – а они, ясное дело, подцепятся, он пребывал вне себя от ярости. Он вскочил, но неприятные внезапности еще не кончились. Даже под ногами возникло некое движение, и не одно, а странная перемешка колебательных движений, качка. Он оцепенел от ужаса: неужели земля? Определенно, земля. Ведь она же все-таки движется. Еще в школе, помнится, говорили, хотя несколько легкомысленно, а потом эту тему охотно заминали; считали ее неуместной. Но теперь, когда он так восприимчив, он тоже – почувствовал. Чувствуют ли другие? Может быть, но виду не подают. Вероятно, они ничего и не заметили, матросы. Но Николай Кузьмич, как нарочно, но этой части весьма щепетилен, он даже избегал трамваев. Он, пошатываясь, бродил по комнате, как по палубе, и за что-нибудь хватался то справа, то слева. К несчастью, он вспомнил о наклоне земной оси. Нет, такую качку не вынести. Он почувствовал себя неприкаянно. Лежать и держаться спокойно, – где-то и когда-то он это вычитал. И с тех пор Николай Кузьмич лежал.