Райнер Мария Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 9)

животные на родине великой, здесь от стыда не смеют и дохнуть.

Ашанти

(Jardin d'Acclimatation)

Не виденье дальнего пейзажа и не пляска смуглых женских тел, для которых платье – лишь поклажа. Не мотив, который долетел из глубин, где кровь и где напевы (кровь для них при этом не предел), и не смуглые певуньи-девы с блеском глаз, похожих на клинки, вверенные страже королевы, не уста, где смех, а не зевки, разве только самопостиженье, от которого мы далеки. Как меня пугает их движенье! В клетке зверь верней себе и зорче; ходит он, как будто ворожит, и, всемирной не подвержен порче, видит вещи, но не дорожит он чужим, и, как бы ни пытался пламень свой таить он в тишине, со своей великой зверь остался кровью только здесь наедине.

Последний

Мне дома родного не знать, как бы душа ни дрожала; прямо в мир меня мать рожала. Хожу я по миру, в мире стою; попробуй весь мир отбрось! Терплю мое счастье и боль мою, и то и другое врозь. Но не лишен я наследства: тремя ветвями мой род расцветал, семь замков – его судьба; но я со временем устал от моего герба. Весь мир приобрел я с детства, но дома нет у меня; с собой до последнего дня ношу я все мои средства. Лишь тени падений там, где тишина дна; основа моих владений — волна.

Боязнь

Над блеклой былью леса птичий плач, бессмысленный над блеклой былью леса, и все-таки прорвался птичий плач, надрыв с недугом неудач, и небеса над блеклой былью леса, и ширятся они, вписавшись в крик, а вся земля – беззвучная причуда; великий ветер словно из-под спуда, бледна, тиха, спешит минута вдаль, и, кажется, с ней вещи нераздельны, которые для всех смертельны, кто хочет ввысь оттуда.

Жалоба

Ни звука в ответ, простор беспросветный. Звезды моей нет, все поиски тщетны.