Райнер Мария Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 11)

уже не желтоватый, а желтый весь распад, и явлен мне простор. Всмотрюсь я в неизвестность алеющих аллей, и мне подскажет окрестность, что небес повсеместность над морем тяжелей.

Осень

И падает, и падает листва, как будто облетает сад небесный, и падает земля сквозь даль ночную, отпав от звезд, срываясь в тьму сплошную, где вечно одиноки существа. Не удержать нам собственной руки; мы падаем, как этот мир падучий. Но держит Некто нежный и могучий нас на руках паденью вопреки.

На краю ночи

В комнате и за стеною не знающая луча даль, и над ней, ночною, я натянут струною, вибрируя и звуча. Множество тел скрипичных — вещи; во сне – напев: женский плач в безграничных пространствах и тайный гнев из рода в род; зазвенев, серебро моих нот нависло над каждым предметом, а среди них тот, кто привлечен светом; и, пока я не исчезну в бывшем небе, где след моей танцующей трели, через щели будет в бездну падать свет.

Молитва

Ночь тихая, в твою цветную ткань, где красное лишь в сочетаньи с белым, включи меня в твою родную ткань, чтобы я в сумраке слиянье с целым изведал и единое во многом, чем ты влечешь меня, когда подлогом, играя, дразнит слишком яркий свет. Но как с предмета на предмет перемещающиеся со скуки глаза поднять? Подумай, разве руки — не вещи средь вещей, как и лицо, и пусть кольцо (хоть не секрет: на пальце у меня все тот же свет) совсем простое – признак недотроги, что, если две руки – как две дороги и в сумраке, быть может, перекресток?

Продвижение

Отчетливей слышны во мне глубины; при этом даль меж берегами шире, родней и ближе мне все вещи в мире, где, кажется, наглядней все картины, и с Безымянным дни мои едины; так мысленно под сенью туч свинцовых, я, спутник птиц, взлетел с ветвей дубовых,