Райнер Мария Рильке – Поздняя осень в Венеции (страница 8)

и вслушиваться в тебя, и во тьму, и в мир, и в лес допоздна. Часы зовут, продолжая бег; дно времени там, где мрак; а снизу ходит чужой человек, чужих разбудив собак; так в тишине мой длится мотив; с тебя не спускаю глаз; ими ловлю тебя, отпустив, ночью в который раз.

Люди ночью

Ночью каждый из нас нелюдим; ночь меж тобой и соседом твоим, мрак непроглядный нем; и если в комнате свет зажечь в чаянье непредвиденных встреч, подумай все-таки, с кем. Страшно светом искажены, когда с лиц у них каплет свет, люди под гнетом ночной тишины, ты видишь в них подобье страны, где в массе различий нет. Стирает со лбов у них желтизна мысли, обрывки мглы; в глазах у них сумрачный блеск вина, руки у них тяжелы в беспомощном жесте, когда, тая груз привычных забот, каждый из них повторяет: «я», а думает: это тот.

Сосед

Скрипка чужая! Ты слышишься мне каждую ночь и в каждой стране из комнаты или из подворотни? Один играет? Или их сотни? Неужто без твоей опеки кого-нибудь в городе сквозь тьму на дно давно зазвали бы реки, а ты слышна лишь мне… Почему? И неужели не по ошибке случайный мой сосед по квартире петь велит постоянно скрипке: «Жизнь тяжелее всех тягот в мире!..»

Pont du Carrousel

Похож слепец, который на мосту, на камень межевой всегда на страже царств безымянных, вещь одна и та же, а звезды набирают высоту, вокруг него явив свои часы струением блуждающей красы. Седой, недвижный вестник отдаленья, небытия темнеющий оплот, он в преисподнюю означил вход для мелкотравчатого поколенья.

Одинокий

Как мореход на берегах земли, я все еще чужой туземцам вечным; мне счесть бы дни застольем бесконечным, а для меня видения вдали. Мир моего касается лица, быть может, как луна, необжитой, а люди суетятся без конца, обжив слова своею суетой. Я взял с собой простые вещи в путь, вдруг показавшиеся стаей дикой;