Равиль Садыков – Евреи, иудеи и все остальные (страница 3)
«Смотри, что здесь творится», – говорили мне жена и ее родные, – «людей прямо на улицах стреляют, повсюду бандиты».
К моему великому сожалению, все это было правдой. Во времена перестройки задуманной партийной верхушкой нашего государства, как панацея от той разрухи и неразберихе, которая начала твориться в СССР к концу 80-х годов и в начале 90-х. В то время в стране буйным цветом расцвели преступность и взяточничество, людей убивали на улицах прямо посреди белого дня, органы правопорядка бездействовали, покрывая преступников, но несмотря на все это мне очень не хотелось уезжать, хотя, что я им мог возразить. Даже при всем творившемся вокруг разгуле бесправия и вседозволенности, я все еще продолжал любить эту страну и наивно полагал, что все это только временно. Мне не хотелось верить, что все, к чему я привык, и все те идеалы, на которых я воспитывался и рос: любовь к родине, патриотизм – окажутся полной фикцией – несоответствующее действительности, пшиком, нулем.
Вы можете мне не верить, но я смотрел все съезды ЦК КПСС – это высший партийный орган коммунистической партии Советского Союза, которые транслировались по Центральному телевидению (другого в принципе тогда и не было, за исключением местного телевидения), аж с 1971 года и вплоть до ХXVIII съезда в 1990 году – последнего в истории Советского Союза. Я с таким вниманием слушал речи нашего Генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева, и я верил каждому его слову. Я верил нашей партии, ее руководству, Политбюро – руководящему органу коммунистической партии и верил, что мы живем в лучшей стране; верил в единую общность – советский народ; верил, что мы все будем жить при коммунизме, что нас ждет светлое и сытое будущее.
Но меня обманули, как и миллионы таких же, как и я простачков.
Я не еврей и не иудей. Если говорить откровенно, мне никогда и не приходила в голову такая мысль – стать евреем или иудеем. Мне всегда нравился мой статус – нееврея. Единственное, что меня связывает с еврейским народом, – это штамп в паспорте о регистрации гражданского брака, выданный в городском ЗАГСе, где я регистрировал свой брак с моей женой в городе Каунас, тогда еще Литовской ССР, и свидетельство о рождении наших общих с женой-еврейкой детей. Не потому, что я имею что-то против евреев. Наоборот, я всегда испытывал уважение к этому народу. Я любил и люблю мою жену, мне нравятся ее родственники – евреи, нравятся ее друзья – тоже евреи. Но я не еврей!
Одна только мысль, что я окажусь в стране, где вокруг меня будут только одни евреи, приводила меня в ужас. Израиль в моем представлении был неким интеллектуальным монстром, сверхдержавой – супергосударством!
Помню, как мы когда-то, сидя в одном из уютных каунасских ресторанов, обсуждали, что мы будем делать в Израиле, в каких городах будем жить – звучали незнакомые мне названия городов. Точнее, обсуждали родственники жены и их друзья, а я хранил молчание, мне нечего было сказать. Я просто слушал, как они делились впечатлениями о израильской жизни, о чудесных технических новинках, придуманных в этой стране, о квадратных арбузах и голубых помидорах. Да и что я мог им рассказать? Правда, многое из того, о чем тогда говорилось, в итоге оказалось мифом.
«Вы знаете», – сказал один из наших общих знакомых, – «в Израиле всех новоприбывших инженеров сразу же ставят к кульману». Если, кто подзабыл – это такая большая доска, закрепленная на хитроумных механизмах, на которой до появления компьютеров и всевозможных программ для составления чертежей, люди при помощи карандаша, линейки и циркуля рисовали чертежи.
Позже, уже находясь в Израиле, я вспомнил об этом нашем разговоре. Но тогда я думал: «Что я буду делать, глупый не еврейский „мальчик“ с периферии, в стране, где все такие умные, я даже с кульманом-то плохо обращаюсь?!»
Однажды я высказал свои опасения родственникам жены.
«Не переживай», – успокаивали меня они. – «Израиль – это демократическое государство, и там есть место и таким, как ты…»
«Ты посмотри кругом», – говорили мне. – «Закрываются заводы, рушится страна, рэкетиры (появившееся в этот период новое английское словечко, плотно вошедшее в нашу речь, что переводится как – шантаж)», которые вымогали у своих жертв отступные, как принято было говорить в те времена – за крышу, совсем, как в американских фильмах о мафии; инфляция и пустые полки продуктовых магазинов – в общем полная безнадега, нищета.
А еще утюги и паяльники – кто меня понимает.
«И вправду», – думал я. – «Что ждет меня и мою семью здесь?»
А там, в Земле Обетованной, нас ждали вожделенная корзина абсорбции (денежное пособие, которую получал, приезжая в эту страну, каждый новоприбывший иудей), море, солнце и бананы… Как против такого соблазна можно было устоять?
Таким образом, после долгих и мучительных колебаний и большого количества выпитого мной коньяка и водки, я все же согласился. Самым главным аргументом в принятии мною решения о переезде в Израиль стали для меня слова, сказанные моей женой: «Там нашим детям будет лучше».
Семья и судьба детей – это самое важное в моей жизни! Я рано лишился отца и матери. С малых лет я сам вынужден был пробивать себе путь в этой жизни и это было не просто, и мне не хотелось, что бы мои дети повторили мою судьбу.
И вот, морозным ноябрьским утром 1990 какого-то года я со своей женой и детьми покидал город Каунас, нашу уютную квартиру, в которой мы с женой и детьми прожили несколько счастливых лет. Мы покидали наших друзей, соседей и все, что нам было дорого и хорошо знакомо.
Я родился и вырос на Южном Урале, но волей судьбы я оказался в Прибалтике – в Литовской ССР. Литва не была моей родиной, но несмотря на это, мне нравилось здесь жить. Я полюбил Каунас. Мне нравились люди, живущие в этом городе, – немногословные и не суетливые. Нравились его старинные мощенные булыжным камнем тихие улочки; дома с островерхими, в старинном готическом стиле, крышами из красной глиняной черепицы. Здесь я встретил свою будущую жену – мы полюбили друг друга, и меня совершенно не интересовало, какой она национальности. Через некоторое время я сделал ей предложение, и мы решили создать семью, у нас родились дети. Думаю, что в то время ни у нее, ни у меня не возникало мысли, что однажды мы уедем из этого города, из этой страны – навсегда (во всяком случае, у меня никогда не было такого желания). Нам казалось, что у нас все должно быть хорошо. Казалось…
Но грянула перестройка! И все покатилось в тартарары.
Теперь мы навсегда покидали нашу родину и отправлялись в чужую и незнакомую страну, где нас ждала другая жизнь и полная неизвестность.
В аэропорту Вильнюса мы долго ждали вылета, непрерывно общаясь с «бравыми ребятами» – двумя молодыми людьми, работниками «Сохнута» – еврейского агентства, которые пытались вытрясти из нас деньги за оказание неких услуг. Они запугивали нас тем, что в случае неуплаты наш багаж будет подвергнут самому тщательному досмотру. Я не стал платить, посчитав, что в моем багаже нет ничего противозаконного – золота, бриллиантов, антиквариата и валюты я не вывозил, только личные вещи: одежда и кое-что из домашней утвари, что могло понадобиться нам в Израиле на первое время. Мы не были богачами. Но несмотря на это, наш багаж действительно весь перетрясли и тщательно, с пристрастием, досмотрели. И нам с женой пришлось затем в спешке, с огромным трудом всю эту уйму тряпья и барахла впихивать обратно в чемоданы.
Я был на взводе и даже в какой-то момент решил, что не хочу лететь в Израиль. Меня провожала моя сестра. Единственный родной человек, который у меня остался после смерти обоих наших родителей и трагической гибели старшего брата. Я вышел проводить ее – она должна была лететь обратно в Уфу, в Башкирию. Мы долго молча стояли на улице, каждый погрузившись в свои мысли.
«Я не хочу лететь в Израиль», – сказал я. – «Давай я сейчас уеду с тобой».
«А как же твои дети? Как же твоя семья?» – спросила она, внимательно посмотрев на меня.
Я не знал, что ей ответить. На душе было так муторно и гадко… Мы обнялись, поцеловались на прощание, и она пожелала мне счастливой дороги. Уже сидя в самолете, я с тяжелым сердцем смотрел на падающий за иллюминатором снег и понимал, что уже никогда не смогу вернуться обратно в эту жизнь, которую я оставлял. Но мне все еще до конца не верилось, что это происходит со мной в реальной жизни, мне все это представлялось каким-то сном – наваждением, чем-то нереальным, казалось, что вот я проснусь, и все это исчезнет, и я снова буду в своей квартире, лежать в своей постели, и меня будут окружать привычные для меня вещи.
Самолет медленно вырулил с полосы рулежки на взлетную полосу, затем короткая остановка, рев турбин, и вот он понесся вперед, оторвался, полетел и далеко внизу стали виднеться заснеженное поля, лес, дорога, машины, город… «Прощай, страна, прощай, прошлая жизнь: детство, юность, друзья, родные. Прощайте все и все, к чему я привык, и что было для меня дорого!»
Весь полет в салоне самолета стоял невообразимый гвалт. Едва мы взлетели, люди начали расхаживать вдоль рядов, делиться впечатлениями, что-то возбужденно обсуждать, курить… Стюарды и стюардессы абсолютно не обращали на это никакого внимания – люди таким образом прощались с прошлой тоталитарной системой. Я всю дорогу пил. Мне «повезло», у одного из моих попутчиков – израильтянина, который возвращался домой в Израиль, была припасена литровая бутылка виски, купленная им там же в аэропорту, перед самым отлетом. И мы всю дорогу опустошали ее содержимое. Мы не были знакомы до того момента, как оказались в салоне самолета. Но пара стаканчиков крепкого алкоголя моментально сблизила нас, и уже через несколько минут мы стали чуть ли не самыми закадычными друзьями. Он рассказал мне о себе, а я поведал ему историю своей жизни. Я не помню, как его звали, и после приземления в аэропорту имени Бен-Гуриона в Израиле мы уже больше никогда не виделись, хоть он мне и написал свой телефон, и я обещал, что обязательно позвоню ему, как только смогу устроиться. Но я так и не позвонил.