Ракушка . – Контракт на Любовь (страница 3)

— Я помню, — ответила я и села в салон.

Дмитрий сел рядом, и машина тронулась. Всю дорогу он молчал, глядя в окно, но время от времени его брови незаметно дёргались, а взгляд становился напряжённее. Каждый раз, когда я о чём-то задумывалась, он как будто замирал, прислушиваясь к чему-то, что было доступно только ему одному. Между нами лежала такая плотная стена отчуждения, что казалось — её можно потрогать руками. И если раньше эта стена причиняла ей боль, то для меня она была защитой.

Ресторан оказался именно таким, как и ожидалось: роскошный, тихий, с мягким освещением, дорогой мебелью и вышколенными официантами. Нас проводили в отдельный зал, где уже стоял большой стол, украшенный цветами и хрусталём. У стола сидели трое мужчин — все примерно одного возраста с Дмитрием, одетые так же строго, с уверенными, деловыми лицами. Увидев нас, они поднялись.

— Позвольте представить — моя жена, Алина Воронова, — произнёс Дмитрий, и в его голосе не было ни гордости, ни тепла — только формальность. — А это наши партнёры: месье Дюваль, месье Леруа и месье Мартен.

Я улыбнулась — вежливо, ровно, как и требовалось — и кивнула каждому. Они ответили тем же, рассматривая меня с любопытством, но без лишнего внимания. Для них я была просто дополнением к сделке, женой партнёра, как и для Дмитрия.

Мы сели за стол. Разговор сразу перешёл к делам: обсуждали условия контракта, сроки, суммы, детали поставок и распределение прибыли. Дмитрий говорил много, чётко, убедительно, его голос был спокойным, но в каждом слове чувствовалась сила и уверенность. Он был в своей стихии — здесь он был главным, здесь его слово было законом, здесь он контролировал всё. И я понимала, почему прежняя Алина так восхищалась им: в эти моменты он действительно выглядел впечатляюще — умный, сильный, успешный, настоящий лидер. Но восхищение и любовь — это одно, а реальность — совсем другое.

Я сидела, слушала, кивала в нужных местах, улыбалась, когда нужно, и всё время думала о своём. Мысленно я уже считала дни до развода, планировала, куда поеду, что буду делать, как устрою свою новую жизнь — без этого холодного дома, без этого высокомерного человека, без необходимости играть роль жены по контракту.

«Как же хорошо, что скоро всё закончится, — промелькнуло у меня в голове, когда Дмитрий наклонился к столу, чтобы взять бокал с водой. — Он даже не представляет, как он скучный. Всё время только дела, контракты, условия. Никаких простых человеческих эмоций, никаких разговоров о чём-то важном. Просто ходячий бизнес-план. И она любила его за это? Или любила образ, который сама придумала?»

Дмитрий вдруг вздрогнул. Его рука с бокалом дрогнула, вода плеснулась на край стола. Он резко повернул голову и посмотрел на меня — глаза широко раскрыты, в них удивление, смешанное с растерянностью. Он снова услышал. Снова этот ясный, звонкий голос, который звучал прямо у него в голове, и снова слова были именно те, что я только что подумала. И снова я сидела совершенно спокойно, глядя на собеседников, не открывая рта, не двигая губами.

Он медленно поставил бокал на место, не отводя от меня взгляда. В голове пронеслось: «Опять? Снова этот голос. Опять но как? Это же невозможно. Вчера я списал на усталость, но сейчас — я же совершенно отдохнул, сосредоточен, не может быть никаких галлюцинаций. И слова они такие точные, такие подходящие к тому, что происходит».

Его удивление начало сменяться раздражением и любопытством — но пока только любопытством исследователя, который наткнулся на непонятное явление, а не интерес к женщине. Он не понимал, что происходит, но чувствовал: что-то в ней изменилось, и это изменение не было простой капризой или попыткой привлечь внимание. Это было что-то другое, совершенно неизвестное ему.

— С вами всё в порядке, Дмитрий? — спросил один из французов, заметив его странное поведение. — Вы выглядите немного взволнованным.

Дмитрий сразу выпрямился, лицо его снова приняло холодное, непроницаемое выражение, как будто и не было никакого удивления.

— Всё отлично, месье Дюваль, — ответил он ровным голосом. — Просто немного устал за день. Продолжим, пожалуйста.

Но он больше не мог сосредоточиться на разговоре. Когда я отодвинулась чуть дальше, чтобы взять салфетку, он заметно расслабился, как будто избавился от назойливого шума. Но стоило мне вернуться на прежнее место, и он снова напрягся, ловя каждый мой внутренний комментарий, каждый невысказанный вопрос. Каждая мысль, которая появлялась у меня в голове, достигала его — независимо от того, сидела ли я прямо перед ним, или он стоял в стороне, повернувшись спиной, или просто находился в одном зале со мной. И каждая из этих мыслей была для него ударом, открытием, которое разрушало всё, что он знал о своей жене раньше.

Раньше он был уверен: она боится его, восхищается им, хочет быть рядом, считает его самым лучшим, самым умным, самым важным человеком на свете. Она никогда не позволяла себе плохих мыслей о нём, никогда не сомневалась в нём, никогда не сравнивала его с кем-то другим. А теперь теперь он слышал, как я называю его занудой, высокомерным, скучным, как мечтаю о разводе, как считаю наш брак пустой формальностью.

«И как только она могла так долго терпеть всё это? — подумала я в какой-то момент, когда он стоял чуть поодаль, объясняя партнёрам детали поставки и повернувшись ко мне спиной. — Жить с человеком, который не замечает тебя, не любит, не уважает как личность. Каждый день ждать чуда, которое никогда не произойдёт. Это же настоящая пытка. А он даже не понимает, что он был для неё всем, а она для него — ничем».

Дмитрий резко оборвал речь на полуслове. Его плечи напряглись, он медленно обернулся, бросив на меня острый, изучающий взгляд, а потом снова повернулся к собеседникам, но его голос уже потерял прежнюю уверенность. Ему было неприятно слышать это, неприятно осознавать, что кто-то — и особенно его собственная жена — думает о нём так. Он привык, что все вокруг восхищаются им, боятся его, стараются угодить. А она она раньше тоже была такой, а теперь вдруг видит его насквозь, видит все его недостатки, все его холодность и высокомерие, и не боится этого. Более того — она открыто радуется тому, что скоро уйдёт.

«Что с ней случилось? — размышлял он, продолжая говорить о делах, но мыслями полностью находясь рядом со мной. — Почему она изменилась так резко? Вчера ещё была тихая, покорная, боялась слова сказать поперёк, а сегодня уже говорит о разводе, смотрит прямо в глаза И этот странный звук в голове — только когда она рядом. Как это связано?»

Он старался не показывать своего состояния, но напряжение между нами росло с каждой минутой. Французы, кажется, ничего не замечали — они были полностью поглощены разговором о сделке. А я сидела спокойно, не догадываясь, что каждое моё размышление становится для него источником недоумения и вопросов. Для меня он всё ещё был только человеком, с которым я связана контрактом, и скоро эта связь закончится.

Ужин закончился поздно. Когда мы вышли из ресторана, было уже темно, на улице горели фонари, дул лёгкий ветерок. Дмитрий открыл дверь машины, я села, он сел рядом, и мы снова поехали в полной тишине. Но теперь это молчание было другим — не пустым, отчуждённым, а наполненным невысказанными вопросами, подозрениями и недоумением.

Когда мы подъехали к дому, он вышел первым, подал мне руку — и я взяла её, только чтобы не нарушать правила, но сразу отпустила, как только ступила на землю. Мы поднялись по лестнице, подошли к дверям наших крылов. Обычно здесь мы прощались молча, каждый шёл в свою сторону, и больше не виделись до утра. Но сегодня он остановился. Остановился и посмотрел на меня — долго, внимательно, пытаясь найти в моём лице ответы на все свои вопросы.

— Ты очень изменилась за последнее время, Алина, — сказал он наконец, и в его голосе не было злости, не было интереса — только холодное, исследовательское удивление. — Раньше ты была совсем другой. Тихой, мягкой всегда старалась угодить. А теперь — как будто подменили. Это всё из-за развода? Или есть что-то ещё?

Я посмотрела на него спокойно, без тени смущения или страха.

— Люди меняются, Дмитрий. Иногда достаточно просто понять, что что-то не так, чтобы всё встало на свои места. Я просто поняла, что наш брак — это договор, и ничего больше. И теперь я хочу только закончить его по правилам. Всё просто.

Он нахмурился. Ответ не удовлетворил его, но и не дал ничего, за что можно было бы зацепиться. Он чувствовал — я что-то скрываю, что-то изменилось глубже, чем просто понимание сути контракта. Но что?

— Хорошо, — сказал он наконец, отводя глаза. — Как знаешь. Осталось двадцать шесть дней. Я буду ждать, когда ты уйдёшь. Как и ты ждёшь.

Он повернулся и пошёл в свою сторону, а я стояла и смотрела ему вслед. «Иди, иди. И не думай, что мне есть дело до твоих вопросов. Скоро ты забудешь о моём существовании, как только я выйду за ворота этого дома. А я забуду о тебе ещё раньше», — подумала я, глядя ему в спину.

Дмитрий замедлил шаг, не останавливаясь, не оборачиваясь. Он снова уловил этот внутренний голос, даже когда расстояние между нами стало больше, но пока она оставалась в поле его зрения — звук был ясным и отчётливым. Как только я скрылась за дверью своей комнаты, всё сразу стихло, как будто отрезали провод. Он вошёл в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В голове было полно мыслей — о сделке, о французских партнёрах, о работе, но больше всего — о ней. О его жене, которая вдруг стала совершенно чужой, непонятной, и которая с нетерпением ждёт, когда сможет уйти.