Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 27)

— Инна Владимировна? А вы… а она… Вы разве ничего не знаете? Она уехала, да. Вот еще месяца нет. К каким-то своим родственникам. На Дальний Восток. Умирать уехала. Опухоль мозга у нее. Операцию делать отказались. Поздно, дескать, уже…

Женщина говорила что-то еще. Она даже забыла про свою дверь и прошлась с ним по коридору до выхода и все участливо заглядывала ему в лицо.

Здесь, в этом городе, уже во всем чувствовалась весна. Асфальт освободился от снега, пригревало солнце, гомонили на бульварах ожившие под его лучами ребятишки и воробьи. Было что-то весеннее и в женщинах. Кажется, пальто и шапочки.

Отыскал на бульваре скамейку поукромнее, за трансформаторной будкой. До поезда три с половиной часа.

Та женщина, соседка Инны, не догадалась, что он врач. Она подумала другое. Что ж, если бы это было так, вряд ли ему было бы теперь труднее.

Вот оно, то, что он предчувствовал и что заставило его тогда насторожиться и предложить артистке лечь в клинику. Тогда он не смог бы этого объяснить. Болезнь коварно таилась, чтобы нанести удар наверняка. Ни один анализ, ни один симптом не дали даже и намека. Нет, было! Одно было! Когда он встретил Инну в коридоре с чашкой чая в руках. Привлекла внимание ее походка. Инна не пошатывалась от слабости, как ему показалось вначале, ее бросало из стороны в сторону. Величайшим усилием воли она заставляла себя идти прямо. И прошла бы, может, если бы не чашка с чаем в руке! Вот за что и надо было зацепиться.

Что бы там ни говорили про кибернетику и прочее, но врача с его чутьем, интуицией не заменишь ничем. То особое, человеческое, что есть в нем.

И Дударев. Что-то же насторожило старика.

И боль. Конечно, и при мигренях боль мучительна, и все переносят ее трудно. Это-то и сбило с толку его, Иноземцева. А Барышеву попутала профессия Кочановой, неприязнь к артистке, слово «мигрень» в ее справке.

Больше того, разве он сам не поддался этому ее отношению к артистке? Подходил к Инне все реже, выслушивал ее все более рассеянно, закружили другие дела, больные.

И вот уехала. И адреса не оставила. Все равно, сказала, не понадобится. Теперь-то, конечно! А тогда, год назад, может быть, еще и успели бы.

Кто это сказал? «Спешите делать добро». Спешите. Он, Иноземцев, не поспешил. Догадывался, предчувствовал, что нужно сделать это добро, и не поспешил.

Вот весна скоро начнется. Лето наступит. Жизнь будет продолжаться. Только все это будет уже без нее, без Инны. Появятся другие люди, лучше или хуже. А ее не будет. Никогда.

Яркий февральский полдень был в разгаре. Казалось, светит не только солнце, лучи льются со всего неба, еще бледного в его размытой голубизне. Свет излучали даже стены зданий, почерневшее месиво снега под ногами прохожих. Это было прямо-таки какое-то ликующее торжество света. Оно утомило Иноземцева. Поднялся со скамейки, чувствуя, как горбятся плечи, взялся за чемодан.

Пора было к поезду на вокзал.

Жена

Наталья Андреевна решила, что на этот раз она уйдет от мужа. Вернее, попросит его уйти. Довольно она уже натерпелась! Сыновья выросли. Виктор заканчивает военно-морское училище, Вовке, разумеется, придется еще помогать, но самое важное, что в институт он поступил, остальное она как-нибудь вытянет.

Она прощала Павлу многое. По существу, она всю жизнь только и делала, что прощала мужу то одно, то другое…

У окна, перед которым остановилась Наталья Андреевна, росла акация — большое сильное дерево. Весной оно сплошь покрывалось нежными белыми соцветиями, а теперь среди его ребристой листвы грубо и печально чернела большая голая ветвь. Зима была холодная, и дерево прихватило морозом. Сквозь ветки открывался вид на пригород: черепичные крыши среди зелени на холмах. Строго и четко, словно сторожевые, вырисовывались на белесом вечернем небосклоне пирамидальные тополя — каждый в отдельности.

Наталья Андреевна все смотрела на эти тополя и вспоминала. Что было пережито за двадцать один год жизни с мужем. Всегда, во всем на первом месте для нее был он. А потом уже остальное. Даже детям она говорила: «Нельзя, папа работает… папа сказал… папа… папа…»

Он поселился в квартире ее матери в Подмосковье на несколько дней. Приехал в командировку по заданию газеты, специальным корреспондентом которой он был. В гостинице не оказалось мест. Он был уже опытным, немало повидавшим тридцатилетним человеком. А она, тогда еще Наташа, только что закончила десятый класс и ломала голову над вопросом: куда пойти учиться? Она привлекла Павла своей юностью, неведеньем и, как она теперь понимает, своей кротостью. Он видел, что с ее характером при любых обстоятельствах хозяином положения будет он. А этим он, самолюбивый и властный, очень дорожил.

Как она теперь понимает, он всегда был большим эгоистом. Он не мог обойтись без семьи хотя бы уже потому, что, нерасчетливый, житейски беспомощный, не умел позаботиться о себе. И при этом семья обременяла его. Главным в жизни для него была работа. Он был истым газетчиком. Зная его дотошность и оперативность, ему поручали самые ответственные дела, посылали в самые дремучие районы. Но у него был тяжелый характер, он не был дипломатом и не всегда уживался с людьми. По этим двум причинам он часто менял место работы, и они то и дело кочевали.

Из Подмосковья пришлось уехать по другой причине. Мать была недовольна ее ранним замужеством, невзлюбила зятя за то, что он вскружил девчонке голову, да и за строптивость — тоже.

…Юрка еще успел застать ее. В школе он шел на три класса впереди и теперь был уже студентом-третьекурсником. Он вызвал ее на крыльцо. Стоял октябрь. На синей эмали неба ярко выделялась лимонная желтизна яблонек и ржавые листья черемухи, крыльцо было обвито крепкими шпагатинками хмеля. Листья уже облетели, а крошечные светло-коричневые розочки цветков свисали гроздьями.

Юрка водил рукой по перилам и молчал, длинный, тонкий, в распахнутой куртке, с розовым, еще совсем мальчишеским лицом. Она сказала резко:

— Ну, что ты? Я вышла замуж.

— Я знаю, — Юрка отвернулся и провел по лицу рукавом.

— Так чего же пришел?

Юрка помолчал, и только когда она нетерпеливо сорвала у себя над головой коричневую розочку, теряя тонкие сухие лепестки, пробормотал невнятно:

— Может, ты еще передумаешь?

И тут ей стало жалко Юрку, всего того, что было связано с ним, и, может быть, больше всего себя. Чтобы враз покончить со всем, объяснила:

— Нет, не передумаю. Мне уже нельзя передумать, Я… у меня будет ребенок.

Кровь отхлынула от Юркиных щек, темные ресницы дрогнули. Он впервые, с тех пор как пришел, посмотрел ей в лицо с жалостью и, как ей показалось, испугом и стиснул зубы.

— Все равно. Все равно, хоть и ребенок. Вырастим. Я буду любить его.

Ей захотелось уткнуться Юрке в плечо и расплакаться. Покачала головой.

— Нет, Юра. Все теперь. Уходи. Не надо.

Он пошел к калитке, опустив голову, и его долговязая фигура расплылась у нее в глазах.

В будущем, когда приходилось уж совсем невмоготу, она не раз вспоминала эту встречу, пронзительную синеву неба, коричневые розочки хмеля и острое чувство жалости к Юрке, к себе. Юрка пошел, а она подумала: ну вот и кончилось все!..

Юность для нее тогда и в самом деле кончилась. Не было у нее больше ни танцулек, ни других девичьих радостей и свободы. Одни только заботы. И жаловаться было некому и не на что. Она сама, добровольно избрала свою судьбу. Да, но если б знать тогда, что это за судьба!

Из Подмосковья переехали в Белоруссию, которая восстанавливала тогда свои разрушенные войной города. Было трудно жить в тесной комнатушке без водопровода и канализации, но позднее, в Казахстане, пришлось еще труднее. Здесь у них родился Витька, первенец. Она мыкалась бессонными ночами с малышом при свечке в бараке, а муж в это время носился на «газике» по строительным площадкам и тракторным бригадам целинной степи и не догадывался даже, как ей трудно и одиноко. К счастью, рядом были люди. Соседка научила ее купать малыша, другая помогала доставать продукты и все необходимое для жизни.

Но работа — это одно. Хотя Наталье Андреевне и не приходилось никогда трудиться на производстве, она понимала, что это такое — дело, особенно нелегкая профессия газетчика, сколько душевных сил и времени требует она от человека. Беда была в том, что у Павла имелись еще и увлечения.

Не то чтобы она, Наталья Андреевна, была против этих его увлечений. Совсем нет! Широта интересов Павла всегда приносила что-то новое и ей, и детям. Но он отдавал своим увлечениям все те немногие свободные часы, что оставались у него от работы. На долю же детей и ее, Натальи Андреевны, уже не доставалось ничего. Павел просто жил рядом с ними, а поглощен был целиком своим. Только своим…

Когда переехали из Казахстана на Алтай, Павел увлекся выращиванием фруктовых деревьев. Сначала они распродали все свое нехитрое имущество и залезли в долги, чтобы приобрести усадьбу. Земля попалась неплохая. Павел пропадал в саду с рассвета, высаживал деревца, делал прививки, окапывал и поливал, а по ночам сидел за специальной литературой. Он мечтал вывести какие-то необыкновенные морозоустойчивые сорта. Со своими корреспондентскими обязанностями он теперь едва справлялся и не оставлял их только потому, что иначе им было не прокормиться. Правда, Наталья Андреевна отвоевала у него клочок земли под грядки и развела помидоры, огурцы, лук. Это служило небольшим подспорьем. Хуже было с жильем. Дом был сырой, холодный, полы прогнили, крыша протекала. А у них как раз родился Вовка.