Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 26)

— К выписке подготовили? — переспросил Дударев, собирая в ладонь сухонькой руки подбородок. — Гм… да. Каверзные они. Сосудистые больные, говорю, каверзные. Никогда не знаешь, чего от них ждать… А я бы на вашем месте не стал спешить. Понаблюдал бы еще…

Барышева заговорила о том, что очереди на койку ждет тяжелая больная…

— Так-то оно так, — согласился Дударев, просматривая дальнозоркими глазами свою запись в истории болезни артистки. — И откуда только эти больные берутся?

Старик явно хитрил, чего-то недоговаривал. Что-то В состоянии Кочановой ему не понравилось, хотя в своем заключении он и не написал ничего такого, что насторожило бы их, невропатологов.

Барышева ругалась потом, когда он ушел, так, что стало неловко за нее, и все же оставила Инну в отделении еще на две недели. С мнением Дударева заведующая считалась.

А ему, Иноземцеву, было уже все равно. В среду он уходил в отпуск и в этот же день в семь утра с женой и сынишкой уезжал на Южный берег Крыма.

Артистке он сказал об этом во вторник, уже направившись в гардеробную, чтобы на целых полтора месяца снять с себя белый халат. Кое-чего для нее он все же добился: уговорил Барышеву перевести Инну в двухместную палату, в которой как раз освободилась койка.

Она глядела на улицу за окном. Залитые полуденным солнцем здания слепили своей белизной глаза, вдали, в синей дымке блестел золотой крест какой-то церкви. Проговорила мягко:

— Рада за вас. Вы, должно быть, очень устали. Да и хорошо сейчас на море.

Он видел: она и в самом деле рада за него. Растрогался:

— А вы потерпите у нас еще немного, и приступы перестанут мучить вас совсем.

Приступы беспокоили ее теперь гораздо реже. Лечение не могло не сказаться положительно. Да и отдохнула она, видимо. Лицо посвежело, а теперь выражение грусти сделало его совсем юным.

Она отрицательно покачала головой, все так же не отрывая взгляда от улицы за окном.

— Без вас мне будет здесь плохо. Вы же знаете.

Он знал. Ей ни в чем не пойдут навстречу, не поберегут ее нервов. Знал и поэтому скрывал от нее свой отъезд до последнего. И теперь поторопился уйти.

Но захлопнул за собой стеклянные клинические двери и забыл обо всем, все осталось позади: и вечное недовольство заведующей, и грустное лицо артистки, и все то, что так и не успел сделать.

Кажется, еще никогда в жизни не радовался он так свободе, солнцу, морю, близости семьи. Любовался стройной, в три дня загоревшей фигурой жены, барахтался с сынишкой, тискал его до сладкой от счастья боли в груди. И Симеиз, этот благословенный край, щедро делился с ними всем, что имел. Жили они «дикарями», снимая небольшую беленую комнатку в доме почти у самого моря. В ней помещались лишь кровать, стол и раскладушка, на которой спал Олежка. А что им было нужно еще?

Так хорошо им с Ларисой было еще только в тот год, когда они поженились. Первый месяц совместной жизни они тогда тоже провели у моря. И теперь словно вернулось все то, прибавилась только еще одна радость — Олежка.

И он, может быть, и не вспомнил бы ни о чем, если бы не испортилась погода. Открыточную голубизну неба затянули лохматые тучи, море посерело и недобро шумело, бросаясь на прибрежные камни.

Олежка заигрался с внучонком хозяев, Лариса увлеклась книгой. Она читала даже на пляже, чем очень удивляла его. Ему в эти дни не хотелось просматривать даже газеты. Отправился к морю один. Оно дохнуло в лицо прохладой. На серой воде белая пена казалась ослепительной. Вокруг не было ни души. Только камни да перевернутая лодка на песке. Противно кричали чайки.

И тут ему почему-то вспомнилось: в тот, последний, разговор у окна Инна сказала: «Это страшно — быть больным и не иметь возможности помочь себе. Зависеть от других».

Она так и сказала: «Страшно…» Почему бы ему, собственно, не позвонить в клинику? Может он поинтересоваться, как там справляются без него, какие новости? Вот прямо сейчас пойти и позвонить…

Как ни странно, Москву ему дали сразу. К телефону подошла Охлопкова. Тамара сказала, что Барышева уехала на симпозиум в Киев, остальные пока на месте. Больные? Он еще спрашивает! Такой же валежник, что и всегда. Охлопкова уже принялась расспрашивать, как ему там отдыхается, он поблагодарил и спросил о Кочановой.

Тамара сначала подышала в трубку и только тогда объяснила:

— Выписалась. Сама попросилась, да. Надоело, дескать. В хорошем состоянии, да. Поблагодарила всех…

Положил трубку. Тридцатого июня. Значит, пролежала после его отъезда всего пять дней. Пять. А Дударев сказал: «Надо бы понаблюдать еще недельки две». Уговаривать ее там, разумеется, никто не стал. До нее никому не было дела.

Да, теперь он готов обвинить всех и все, но ведь вот уехал же сам… А вообще-то можно узнать ее адрес по истории болезни. Попросить в архиве. Пусть сообщает время от времени о своем состоянии.

В этот день он столько курил, что Лариса спросила:

— Ты чем-то расстроен?

На следующий день погода наладилась, и они отправились в экскурсию на теплоходе вдоль побережья. Затем организовалась прогулка в горы. Они ухлопали все свои сбережения, но взяли от юга все, что от него можно было взять.

Он дал себе слово, что как только выйдет на работу, разыщет адрес Кочановой и напишет ей. И, конечно же, не написал. Едва он приехал, ушла в отпуск Барышева, отгуливали еще и другие, забот навалилось столько, что некогда было лишний раз затянуться папиросой. Пролетели август и сентябрь, и вот уже в коридорах клиники послышался гомон студенческих голосов! Все. Теперь, зимой, и вовсе не жди никакого просвета!

Лишь изредка, на концерте или дома, когда включали радио, телевизор, поющий женский голос напоминал бледное лицо с яркими, цвета крепкого чая глазами, и на мгновение что-то стесняло грудь. Потом проходило. И некогда было обдумать, что это и почему.

Прошел год. Полтора. Лицо Инны всплывало в памяти все реже и уже совсем неясно, туманно, а потом забылось и вовсе…

В феврале его послали в командировку в Белгород. Больных на консультацию было назначено много. Возвращался в гостиницу вечером и сразу же валился в постель. К восьми утра нужно было снова быть в поликлинике.

Последние номера медицинских журналов, которые он не успел просмотреть дома, так и остались лежать нераскрытыми. Даже из чемодана их не вынул.

Вьюжным, совсем зимним вечером собрался в обратный путь. О черное зеркало вагонного окна, словно белые бабочки, бились снежные хлопья. На одной из нижних полок в купе уже стоял чей-то чемодан, а на столике лежал раскрытый железнодорожный справочник. Бросилось в глаза набранное жирным шрифтом название города. В этом городе живет Кочанова. Поезд будет в нем утром. В шесть с чем-то. Если сойти, днем можно сесть на другой и вечером все равно уже будешь в Москве.

Он ничего не решил, просто подумал. Лег и уснул. Не слышал, когда в купе вошел попутчик, как он укладывался спать. Когда проснулся, за окном все еще было темно. А в купе свет был не выключен. На соседней полке из-под сбившейся простыни выглядывал бритый мужской затылок с двумя толстыми складками. На столике в стакане с подстаканником слегка потренькивала чайная ложка.

Сначала он решил, что побреется. Пока все спят и можно спокойно умыться. А когда поезд замедлил ход перед трехэтажным кремовым зданием вокзала, уже стоял в тамбуре одетый, с чемоданом в руках.

На перроне было безлюдно и опрятно, как бывает на вокзалах только ранним утром. Пока поел в кафе, пока разыскал городское справочное бюро и добрался до улицы Луначарского, дом 12, во второй квартире которого проживала Кочанова Инна Владимировна, пошел девятый час. Что ж, значит, он застанет Инну дома. Артисты встают поздно.

Это была одна из улиц старого центра. Новый — пятиэтажные коробки — переместился на одну из бывших окраин. И здесь тоже было много новых зданий и даже кварталов. Эта часть города была сильно разрушена во время войны. Отстроили. И деревья новые выросли. Он сначала удивился им, этим деревьям, а потом вспомнил, сколько времени уже прошло после окончания войны. Ну и бежит же время! Этак и состаришься, вся жизнь пролетит и не заметишь. Нет, надо жить как-то не так…

Эти и подобные мысли настигали его в последнее время, все чаще. И каждый раз он давал себе слово что-то изменить в своей жизни, пересмотреть, что ли, и начать все по-другому, лучше, но… все оставалось по-прежнему.

Номер двенадцатый пришелся на старое, видимо, еще до революции выстроенное здание с фронтоном. Потемневшие от времени дубовые двери, балконы с чугунными решетками, так называемые венецианские окна. Ну, конечно, и соответствующая высота: он посмотрел на потолок в коридоре, и шляпа свалилась с головы. Хорошо пожить в таком доме! Хотя нет, кухни-то, наверное, общие, на три-четыре семьи. А то и больше.

На звонок из второй квартиры никто не отозвался. Он уже не знал, что и подумать, но тут открылась дверь первой, и из нее высунулась женская голова в косынке, через которую проступали трубочки бигуди.

— Они уже ушли, — объяснила женщина. — И Анна Степановна, и Олег Петрович.

— Как, разве Инна Владимировна здесь уже не живет?

Женщина, — ей было лет тридцать, — старательно придерживая полы халата, проскользнула в щелку лишь слегка приоткрытой двери и заслонила ее узкой спиной. Она, видимо, только что приняла ванну, над темными бровями и на носу выступили бисеринки пота. Испытующе оглядев его от шляпы до ботинок, — на чемодане она задержала взгляд, — женщина переспросила: