Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 29)
Они собрались в соседнее село, где должны были провести встречу с колхозниками и познакомиться в районном Доме культуры с творчеством членов местного литературного объединения. Павел Ефремович не пригласил ее с собой. Не сделала этого и Юлия. Правда, в машине не оказалось места, с ними ехали еще писатели и один партийный работник. Наталья Андреевна посмотрела «Волге» вслед, — машина подошла за Павлом Ефремовичем к дому, — и занялась приготовлением абрикосового джема. Абрикосы уже осыпались, а у нее все не доходили руки.
Ночью не спалось. Пыталась представить себе, чем они могут там заниматься. Собрались где-нибудь за бутылкой вина? Или бродят по окрестностям? Юлия там впервые, а Павел любит быть гидом у своих гостей. Идут рядом, облитые лунным светом, под которым волосы Юлии кажутся совсем золотыми. Павел помолодевший, оживленный…
Конечно, Юлии можно быть и знающей, и умной, и красивой! Ей не приходилось вот так, как ей, Наталье Андреевне…
Нет! Наталья Андреевна сбросила с себя простыню и встала. Довольно! Дело не только в Юлии. Просто она, Наталья Андреевна, устала так жить и больше не желает.
Ложась спать, она не закрыла ставни, ночь была очень хороша: ясная, лунная. Зеленоватый свет лился в окна, и в комнате было светло как днем. Она достала с антресолей в кухне чемодан и принесла его в спальню, пристроила на двух сдвинутых стульях. Рубашки, носки. Электробритва у него с собой. Что там ему может понадобиться еще? Да, полотенца, носовые платки.
Она покончит с этим рабством. Почему, спрашивается, она должна приносить себя кому-то в жертву? Быть чьим-то приложением? Она может быть еще и сама по себе. Еще не так стара.
Наталья Андреевна оставила раскрытый чемодан и прошла к туалетному столику. Навстречу из мерцающей глубины зеркала шагнула стройная женщина с высокой грудью. Возбужденный блеск глаз делал ее лицо совсем молодым, но седина в темно-русых пышных волосах была видна и при лунном свете. Что ж, если вместо этого ситцевого халата надеть костюм, открытые туфли на каблуке…
Грудь стиснула вдруг такая жажда счастья, такое желание быть любимой, вновь обрести всю полноту жизни, что она приложила руки к щекам и приблизила лицо к зеркалу почти вплотную, вгляделась себе в глаза. Из зеркала на нее глядела другая женщина. В ней, в этой женщине, было все то, что она, Наталья Андреевна, подавляла в себе многие годы, что забывала ради детей и блага семьи, ради него, мужа…
…Он вернулся из поездки на следующий день очень поздно, и она не стала ему ничего говорить. А утром ей нужно было на работу. Теперь же вот Павла Ефремовича все нет и нет, она ждет его уже несколько часов.
Черепичные крыши вдали, кое-где проглядывавшие в зелени, и веретенообразные силуэты тополей залил калиновый багрянец заката.
В доме тихо. Вовка отпросился с ночевкой на рыбалку. Славный мальчишка! Любит природу, животных. Как-то он отнесется ко всему этому? Будет на ее стороне. От отца они ласки немного видели. Не повезло не только ей, но и им, ребятам…
А помидоры она подвязать забыла. Плодов так много, и они такие крупные, что стебли обламываются. Пойти подвязать, все равно время так проходит.
Наталья Андреевна еще раз оглядела приготовленный чемодан, — она поставила его возле двери в кабинет мужа, — и прошла в огород за веранду. У нее тут всего четыре грядки, и все же все лето у них свои овощи — и огурцы, и помидоры, и морковь с луком.
Она нарвала из старой тряпки вязок и присела между гряд, почти слившись в сумерках с землей в своем темном платье.
Он вернулся не один, а с Юлией. Поднявшись на веранду, Юлия сказала:
— Вынесите мне, пожалуйста, сюда.
Павел Ефремович прошел на кухню и вернулся с сифоном и стаканом в руках.
— Духота! Ночью соберется дождь.
Они возвращались с заседания, которое, как всегда, затянулось, и Юлии захотелось пить. Что-то заставило Наталью Андреевну не выдать своего присутствия. Она сидела к ним спиной и могла лишь догадываться, кто из них в какой позе стоит.
Напившись, Юлия проговорила, видимо, продолжая разговор, начатый дорогой:
— С законами искусства нельзя не считаться. Во всяком случае, вашу вторую повесть и рассказы… да, и рассказы, за исключением, может быть, «Соломенной крыши», удачными не назовешь…
Юлия помолчала.
— Там я не сказала сейчас этого, и вы понимаете почему. Но не сказать вам вообще я не могла. Это было бы нечестно.
Послышался нервный смешок Павла Ефремовича:
— Одним словом, лучше мне переквалифицироваться…
Юлия не приняла шутки, судя по голосу, лицо у нее оставалось серьезным.
— Что ж, переквалифицироваться никогда не поздно.
Это, вероятно, озадачило Павла Ефремовича. Отозвался суховато, как всегда, когда был обижен:
— Да, но были же отзывы, рецензии. Например, статья в…
— Будто вы не знаете, как иногда пишутся рецензии, — в голосе Юлии прозвучала горечь. — Человек должен быть прежде всего сам себе критиком. А если он взял на себя смелость заняться искусством, тем более. Фальшь и беспомощность в искусстве всегда дадут о себе знать, их не прикроешь никакими рецензиями.
— Не думаете же вы, — Павел, по всей вероятности, был совершенно обескуражен тем, что ему пришлось выслушать, голос у него срывался, — что я сам сочинил эти рецензии?
— Нет, не думаю, — теперь Юлия говорила словно в раздумье. — Я знаю, человек вы честный, принципиальный… У нас ведь как иногда бывает? Понадобилась по каким-либо причинам свежая фамилия, ну и поднимут на щит первую же попавшуюся на глаза. А как человеку потом жить, об этом не подумают…
Да, да, вот именно! Наталья Андреевна даже приподнялась на коленях, с напряжением вслушиваясь в слова Юлии. В них неожиданно почудилось что-то свое. Будто это она, Наталья Андреевна, уже думала так когда-то, но не смогла выразить своих мыслей. Да и Павел, разве он сам так уж уверен в себе? Недаром ему теперь постоянно требуются доказательства его признания. И все же, как Юлия резко… Разве можно так? Господи, да она совсем не любит его!
Если бы Наталья Андреевна была в состоянии в эту минуту отдать себе отчет в своих чувствах, она поймала бы себя на том, что вместо радости, которую ей должно было бы принести это открытие, она испытывает обиду за мужа.
«Что она говорит? — холодея, спросила себя Наталья Андреевна. — Что она… это… это же самое дорогое у него сейчас. Как Юлия не понимает?»
Нет, она, видимо, понимала, добавила:
— Мне тоже нелегко это говорить. Я, может быть, потеряю вас, вашу дружбу. Но если не скажу вам этого я, кто скажет еще? Никто не скажет.
— Отчего же, — Павел Ефремович прокашлялся, и все же голос звучал у него тускло, неверно: — Я очень благодарен вам, спасибо.
Юлия поняла, усмехнулась:
— Ну вот и все. А я боялась. Все тянула. Боялась, что не поймете меня… Что ж, Павел Ефремович, я, пожалуй, пойду. Чемодан еще надо уложить. Вот вроде и много времени провели вместе, а досыта так и не наговорились. Ладно уж, оставим на письма. Или вы теперь мне и писать не станете?
— Писать? — напряженным голосом переспросил Павел Ефремович, и Наталья Андреевна остро, до боли, почувствовала, как трудно ему было выслушать все то, что сказала сейчас Юлия, и прежде всего потому, что сказала это именно она. И все же ему еще хотелось остаться в ее глазах сильным, уверенным в себе. Процитировал с насмешкой: — «В письмах все не скажется и не все напишется…»
Юлия засмеялась, но в ее смехе не чувствовалось облегчения. Было ясно, что она это так, из вежливости.
Он проводил ее, вероятно, недалеко, потому что вскоре вернулся, поднялся на веранду и задержался на том месте у перил, где только что стояла Юлия.
Темнота все сгущалась, воздух, казалось, становился все плотнее, ни один лист на деревьях не шелохнулся. Не проглядывали и звезды на небе. По-видимому, и в самом деле надвигалась гроза.
«Неужели Юлия не заметила, не почувствовала, как он относится к ней? Ушла. Так просто…»
Мысли прервал голос мужа.
— Что делать? Что же теперь делать? — глухо спросил себя Павел Ефремович. Кажется, он даже схватился руками за голову.
Он надолго умолк там, на веранде, даже дыхания не стало слышно. Наталья Андреевна замерла, сцепив перед собой руки, не зная, как теперь поступить. Подойти? Павел не простит ей, если узнает, что она была свидетельницей его разговора с Юлией. Нет, пусть уж лучше он думает, что она ничего не знает.
Юлия права. Ему и в самом деле не стоило браться за книги. Никакой он не художник, он журналист, газетчик, этим ему и надо было заниматься до конца дней своих. Ему вскружили голову похвалы безответственных людей, сбили с толку. Конечно, сам виноват, не мальчик, нужно было думать. Ну, а что теперь? Как быть теперь?
Ему никто не ответил на его вопрос. Ночь молчала, глухая, равнодушная. Он словно бы подождал немного и прошел в дом. Наталья Андреевна не сразу решилась войти вслед за ним.
На кухне она машинально включила свет, поставила на плитку чайник. Вошла в столовую взять из серванта банку варенья. Навстречу из кабинета вышел Павел Ефремович. Черты лица у него словно обострились, отвел в сторону потухшие глаза.
— Папиросы нигде не завалялись?
Она всегда припрятывала на случай одну-две пачки «Беломора». Нашлась пачка и на этот раз. Павел Ефремович тут же закурил и сказал, что ужинать не будет. Открывая дверь в кабинет, обратил внимание на чемодан: