Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 20)

— С детьми я не беру. Да… — маленькие, упрятавшиеся в щеки глаза поварихи ощупали фигуру девочки. — Ладно уж! Убогая она у вас.

— Наташенька спокойная, — виноватым голосом принялась объяснять мать. — Все за книжками. Ей еще только на будущий год в школу, а она уже читает. У вас здесь есть детские книги. Я видела. В киоске. Я буду покупать. А шуметь и бегать Наташа не любит.

Мать могла бы этого и не говорить. Тетя Маша кивнула при этих ее словах.

— Где уж!

И привела их в уютную чистенькую комнату с двумя койками под пикейными светлыми одеялами, столиком между ними у окна и зеркальным гардеробом в углу. Вход в комнату был отдельный, с крытой террасы.

— Вот, — сказала тетя Маша. — Занимайте. Конечно, кабы сезон, я бы вам ее не сдала. Обычно-то здесь живут двое взрослых. Абы муж, с женой, абы… — повариха не договорила и посмотрела матери в глаза.

Мать отчего-то смутилась и принялась отвязывать от чемодана сумку. Но как только тетя Маша вышла, мать оставила чемодан и подхватила Наташу на руки. Целовала ее и приговаривала:

— Вот, видишь, как замечательно все получилось! Такая славная комната! Нам с тобой будет здесь хорошо.

Их жизнь у тети Маши и в самом деле пошла неплохо. Повариха была совсем не такой вредной, какой показалась вначале, разрешала матери пользоваться ее утюгом и подогревать на плитке еду для Наташи. Мать приносила ее из курортной столовой, где питалась сама. Тетя Маша же помогла матери договориться с врачом, который посмотрел Наташу и прописал ей грязи. Утром после завтрака мать принимала лечение сама, а потом вела в грязевой корпус Наташу. После обеда гуляли в парке, ходили к морю, а если шел дождь, читали у себя в комнате. И мать не могла нарадоваться, что все у них так ладно получается.

В хорошую погоду тетя Маша выходила во двор на скамейку под белой акацией. Что акация белая, теперь, зимой, совсем не было видно. Это было просто большое дерево с влажными черными ветками. Под ним на совсем зеленой, как летом, траве валялись громадные черные стручки. В Наташином городе в Сибири росла совсем другая акация — невысокий подстриженный кустарник, на котором в июне появляются желтые цветки, а потом, на их месте, — маленькие стручки. Из таких стручков получаются хорошие пищалки. А из этих, что с белой акации, пищалки, наверное, сделать нельзя.

Однажды Наташа набрала себе этих стручков целый ворох и пристроилась с ними на ступеньке крыльца неподалеку от скамейки, на которой сидела повариха, расставив толстые колени, обтянутые ситцевым, хорошо простиранным платьем. Рядом с ней мать казалась еще бледнее и тоньше в своем сером платье из дешевой шерсти. На расспросы тети Маши она отвечала сдержанно и в то же время с готовностью. Мать была благодарна поварихе за то, что тетя Маша приняла такое участие в их с Наташей судьбе.

— Лаборанткой работаю. В больнице. Да. Отец Наташи? — она оглянулась на Наташу. «Ну, чего ты? — ответила Наташа взглядом. — Я же все равно знаю».

И все же мать кашлянула, привстала, поправила платье.

— Когда мы поженились, он был студентом, в мединституте учился. Ну, а потом… Наташе было три года, когда мы разошлись.

— Стало быть, пока учила его, нужна была? — сделала свой вывод тетя Маша. — А потом он и… ох-хо-хо! Так-то с нашей сестрой и бывает. Поди, и алименты не платит?

— Я работаю на полторы ставки, — сказала мать. — Нам хватает.

— Оно, конечно, хватит, коли больше взять неоткуда, — посочувствовала повариха. — А девчонка-то родилась такой или…

Мать опять оглянулась на Наташу, понизила голос:

— Как раз перед этим и заболела. Я тогда дневала и ночевала в больнице.

— Ну и что теперь? — продолжала допытываться тетя Маша, вытирая кончиком косынки круглое потное лицо. — Сюда ее привезла, думаешь, поможет? Сколько их сюда возят-то? Почитай, такими и уезжают. Нет уж, теперь хоть залечи!

— Другие и вовсе ходить не могут, — словно оправдываясь в чем-то, отозвалась мать. — А Наташенька все сама. Я ведь ее на целый день одну дома оставляю.

— Они завсегда умные, убогие-то! — вздохнула повариха. — Да ведь что он, ум-то? Ноги он не заменит… И тебе жизнь поперек перешла. Могла бы ты еще и замуж выйти. А с таким ребенком кто возьмет? — рассуждая, тетя Маша не замечала, каким напряженным стало лицо матери. Она снова оглянулась и попросила с особой ласковостью:

— Наташенька, принеси платок. Там он, на спинке кровати. — И добавила, уже тете Маше: — Вы вот в таком платье и не мерзнете, а меня что-то знобит.

Ей хотелось, чтобы Наташа ушла и не слышала их разговора с поварихой. Наташа нарочно пробыла в комнате подольше.

Мать чем-то пришлась поварихе по душе. Тетя Маша все чаще заглядывала к ним в комнату, приглашала к столу и вообще оказывала им всяческое внимание. А может, поварихе было просто скучно? Здоровая, она не уставала на работе, дети у нее были уже взрослые и разъехались. Сын, моряк, находился в дальнем плавании, дочь жила в Москве. Тетя Маша любила рассказывать о том, какая дочь у нее удачливая: и здоровая, и красивая, и на врача выучилась, и замуж вышла. На работе ее уважают, квартиру новую дали, а мебель дочь всю заграничную приобрела…

После этих рассказов тети Маши мать становилась еще молчаливее, и невозможно было уговорить ее куда-нибудь пойти. На что она еще соглашалась, так это почитать книжку. А повариха сердилась:

— И чего в углу сидеть? На курорт приехала, называется. Оставь девчонку, не грудная, пущай играется, и ступай! А хотя бы и на расхваталовку! Или тебе запрещено?

Наташа знала: расхваталовкой называется перекресток двух главных аллей. Там стояла будочка фотографа, а в киоске продавали открытки с видами Крыма и газеты. Еще там были установлены скамейки, но на них почему-то никто никогда не сидел, все просто прохаживались мимо или стояли, разговаривая. Особенно часто стояли так мужчины, курили и пристально оглядывали проходивших по аллеям женщин. Мать обычно старалась миновать этот перекресток как можно скорее.

— И в кино можно пойти. — наставляла тетя Маша.

Мать бросала взгляд на Наташу. Она не смела ослушаться поварихи, но и дочь ей не хотелось оставлять одну, мать боялась, что Наташа будет скучать. Чтобы помочь ей, Наташа говорила:

— Ты иди, мама. Я почитаю. Еще мне Тюльке платье надо сшить.

— У ребенка и то понятие есть, — одобрительно вставляла повариха. — Погладь, что ли, свои наряды да ступай.

— Чего мне гладить! — нерешительно задержавшись у зеркала, мать надевала на свое серое платье нитку розовато отсвечивающих бус под жемчуг и, постояв еще несколько минут у калитки, лишь тогда выходила на улицу.

Глядя ей вслед, тетя Маша наказывала строго:

— А ты не держи мать-то. Не мешай ей. Когда она теперь еще вырвется? И на работе как каторжная, и тут… Нешто ей интересно с тобой сидеть? Молодая.

Матери не интересно… Дома, если она возвращалась с работы, а Наташа в это время еще не приходила со двора, мать непременно разыскивала ее, говоря:

— Пойдем, Наташенька, домой. Хоть часок вместе побудем.

Мать готовила поесть, а Наташа помогала ей, чистила картошку или сидела просто так, и они разговаривали. В выходной день мать с утра стирала и гладила, а Наташа в это время возилась с игрушками и пела. Она знала много песен: и «Рябинушку», и «Черного кота», и «Санту-Лючию», которую пел Робертино, только на русском языке, разумеется. Она запомнила даже арию Мельника из «Русалки», ее часто передавали по радио, и очень правильно выводила своим тонюсеньким звонким голосом: «Вот то-то, все вы, девки молодые…» Мать смеялась до слез.

А после обеда шли в кино или просто гуляли, и мать покупала мороженое и себе, и Наташе. Если денег было мало, не покупали вовсе, есть мороженое одна Наташа не любила. А когда мать получала зарплату, долго ходили по магазинам, мать всегда старалась, чтобы все у Наташи: и туфли, и платье, даже чулки — било самое красивое.

Нет, им было совсем неплохо вдвоем. Почему Наташа стала мешать матери теперь? И все-таки тут что-то есть, иначе тетя Маша не стала бы так говорить. Мать считает повариху умной женщиной. Одна вырастила и выучила детей, справляется с таким домом и садом. Правда, ей все время помогают какие-то тетеньки, то полы помоют, то сад перекопают, а она говорит им потом:

— Подойдешь к концу работы, подброшу мясца. Или тебе крупы надо? Много рису я не смогу, разве стакана два…

Ну что же, Наташа и не будет мешать матери, держать ее возле себя.

Чаще всего после таких раздумий Наташа уходила на пляж.

В саду и на улице скучно. Ни гор, ни скал, ни снега и солнца. Куда ни бросишь взгляд — плоская равнина, унылые одинаковые улицы с белеными, крытыми черепицей и шифером домами.

Наташа тосковала по сойкам, среди которых лежал ее родной город. Далекие — сизо-синие, а те, что ближе, — в темной зелени сосен. То в сиреневой дымке заката, то розовые — утром, когда солнце всходит, сопки никогда не бывают одинаковыми, и смотреть на них никогда не надоедает. А у подножия их пестрое, душистое разнотравье и белоствольные березы. Еще Байкал, на который Наташу часто возил на своем «Москвиче» сосед дядя Миша. И солнце, которое не уходит с неба ни зимой, ни летом…

А здесь что хорошего, так это море. Если бы было можно, Наташа проводила бы на его берегу весь день. Тем более теперь, когда мать все чаще оставляет ее одну. Поваленный штормом грибок по-прежнему лежал на боку: скрывал ее от тех, кто проезжал по шоссе, и защищал от холодного ветра. Погода все не налаживалась, по небу ходили тяжелые хмурые тучи, и море все ворочалось сонно, полизывая пляжный песок. Но Наташа догадывалась, что оно бывает и другим, взволнованным и грозным, и оно все больше влекло ее к себе тем, что до поры до времени таило про себя.