Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 19)
— Люди ведь не зря выдумали миф об Антее. Земля… она не только нас кормит…
Ей хотелось сказать племяннице о том, что она становится здесь, наедине с природой, сильнее и чище душой. Все мелкое, лишнее, суетное спадает здесь с тебя, как пожухлая листва с дерева осенью… Но промолчала. А Оленька уловила это, недосказанное теткой, и едкая горечь вдруг тронула ей сердце: почему все эти простые вещи — природа, книги, работа — доставляют тете Нале столько радости, а ей, Оленьке, — нет? Тетя Наля уже седая, ей уже все должно надоесть, а Оленька так полна сил, ожидания. Это ожидание уже истомило ее, а радость, которую она ждет, все не приходит.
Поужинали, и Оленька заторопилась в постель. Но не уснула, как всегда, а лежала на узкой теткиной кровати, вытянувшись в струнку, и слушала шум поездов за окном.
А может, этой радости и вообще никогда не будет?
Было обидно. Как в детстве, когда пообещают игрушку и не купят. Оленька заснула с трудом, скомкав простыни и подушки.
А утром тетя Наля объявила, что они едут в город. Тем более, что погода испортилась. Дождь еще не шел, но лохматые серые тучи нависли низко, сопки стали сизыми до черноты. А в городе шиферные крыши домов, напротив, посветлели и казались под хмурым небом почти белыми.
Может, потому что не было солнца, квартира тети Нали показалась Оленьке темноватой. А может, она казалась такой потому, что все стены в ней были заставлены книгами? Зимой, наверное, в такой квартире уютно. Мебель хорошая, полированная и современная, но только самое необходимое. Было много ваз: хрусталь, керамика, дерево. Большая высокая ваза стояла у балконной двери на полу.
— Я в нее багульник ставлю, — объяснила тетя Наля. — А осенью ветки боярышника. Они яркие и держатся долго.
Она и на этот раз привезла с собой цветы. Поставила их на кухню и по две ветки в комнаты.
А Оленька бродила по квартире и представляла себе, как тетя Наля возвращается сюда с работы, принимает здесь друзей. Оленька не замечала, что пытается проникнуться мыслями и чувствами тетки, ее мироощущением.
Прошлись по магазинам, и тетя Наля купила Оленьке роскошное белье из японского нейлона. Еще Оленьке очень понравились запонки из уральского самоцвета. Она пожалела, что так бездумно потратила деньги, которые мать дала ей на дорогу. В купе ехали военные летчики, они все время приглашали Оленьку в ресторан, угощали всякими деликатесами, а потом у них не осталось денег даже на чай. И угощать стала Оленька. Тетя Наля задержала взгляд на ее лице и купила запонки. Оленька так обрадовалась, что бросилась ей на шею.
На следующий день сходили в краеведческий музей, в библиотеку, зашли на работу к тете Нале в издательство, и она взяла там какую-то папку с рукописью, хотя отпуск у нее еще и не кончился.
Вечером отправились в театр на оперетту, что была в городе на гастролях. Костюмы у артистов были хорошие, и танцевали артисты неплохо, но голоса были слабые. И Оленька заскучала, принялась разглядывать стены и потолок зала, соседей по ряду. А тетя Наля слушала внимательно. Она была очень хороша в своем строгом темном платье с белой вставкой на груди. Оленька заметила: мужчины обращают на нее внимание. И ставшее уже привычным недружелюбие к тетке сменилось ликующей гордостью. Сказала ей:
— А вам нравится, верно?
— Не очень, — неожиданно возразила тетя Наля. — Очень уж у них бедный оркестр. Да и солисты…
Оказывается, тетя Наля заметила все те недостатки, что бросились в глаза и Оленьке. Почему же в таком случае она слушает так внимательно?
— Не будешь же мешать артистам работать, — объяснила тетя Наля.
Она даже припасла с собой два гладиолуса, белый и красный, и вручила их самой молодой танцевальной паре. Оленька видела, каким счастьем озарилось при этом еще совсем детское лицо юной балеринки. Парень отнесся к цветам сдержанно, но и ему не удалось скрыть своей радости. А Оленька опять подумала о тете Нале: хорошо ей, она всегда знает, как поступить!
На следующий день поехали на Байкал. Жить все три дня пришлось не в гостинице, а в какой-то избе, ночевать на чьих-то постелях, застланных овчиной. Правда, тетя Наля взяла с собой простыни. Умывались во дворе из ковша ледяной водой. По вечерам донимали комары. И было довольно свежо. Хорошо, тетя Наля запаслась теплыми вещами. Короче, почище, чем на даче. Однако Оленьку это как-то не огорчало, не задевало. Поразил Байкал. Дышащая прохладой громада воды, скалы, темная сосновая хвоя, куда ни бросишь взгляд. Оленька не знала, на что смотреть, то вскидывала голову к изломанной гряде сопок, то спешила не упустить взглядом прозрачную волну у своих ног, сквозь которую просматривались разноцветные камешки. И что-то зрело в душе, неясное еще, непривычное, чего она не могла бы передать словами. Во всяком случае, это чувство было таким же большим, значительным, как и все тут, на Байкале. Оленька притихла и все отводила глаза от всевидящего взора тетки.
По ночам не спалось. Прислушивалась, как грохочет о каменные валуны байкальская волна, и думала, думала. Обо всем сразу.
Странно! Прожили на Байкале всего лишь три дня и ни о чем серьезном не разговаривали. Пытались ловить удочкой омуля, не поймали, и все же попробовали этой необыкновенной рыбы, испеченной на рожне, угостил старик, местный житель. Карабкались по каменистым тропам в поисках ягод, замирая на месте при виде пышнохвостых рыжих белок, взлетающих по сосновым стволам, слушали по вечерам у костра под звездным небом рассказы бывалых людей-таежников. Но эти три дня словно бы подвели какую-то черту под всем тем, что принесла Оленьке эта поездка.
А в начале последней недели августа она уезжала.
Напоследок тетя Наля приготовила прямо-таки царский ужин с шампанским. Стол был накрыт крахмальной скатертью, в хрустальной вазе также снежно белели астры. Когда пора было уже вставать и браться за чемоданы, тетя Наля проговорила задумчиво:
— Твоя мать просила меня поговорить с тобой. А я вот так и не собралась.
И тут Оленька, помолчав, решилась:
— Тетя Наля, а вы не жалеете? Что ваша жизнь сложилась именно так?
Тетя Наля снова опустилась на свой стул.
— Знаешь, по-другому я, наверное бы, не смогла. Да и о чем жалеть? Твои тетки и дядьки выросли достойными людьми. Это ведь тоже что-то значит. Тем более, что досталось все это не просто, не легко.
Оленька кивнула. Мать рассказывала…
— Помнишь? — спросила тетя Наля, снова поднимаясь:
Кто это сказал? Муса Джалиль, верно. Ну, вон и машина уже подошла.
На перроне попрощались шутливо. Но когда закопченные пристанционные здания стронулись с места и улыбающееся лицо тети Нали поплыло в окне вагона, Оленька торопливо высунулась из окна. Она поняла вдруг, что не хочет потерять, расстаться навсегда ни с тетей Налей, ни с тем, что окружало тетку и чем она жила, а главное — с теми мыслями и чувствами, что пробудились у нее, Оленьки, за это время, пока она гостила здесь. Даже с теми из них, что причинили ей горечь и боль. Она словно бы очнулась тут от долгого бесчувственного сна…
Рот тотчас же забило ветром. Торопливо глотая его, Оленька крикнула звонко:
— Я приеду!.. Тетя Наля, я вернусь сюда.
И рассмеялась счастливо, испытывая огромное чувство облегчения.
Дождливый ноябрь
Девочке море казалось большим ласковым зверем. Его лоснящееся зеленоватое тело все время ворочалось, дышало, прозрачные волны ластились к ее ногам, к черной резинке костыля: правая нога у девочки была короче, носок туфельки едва касался земли. Девочка была худенькая, бледнолицая, с темными, широко распахнутыми глазами. На ее узкой спине лежали две толстенькие косички с голубыми бантами. Из своего нарядного бежевого пальто она уже выросла, туго натянутые чулки едва доходили до подола ее коротенького платья.
Девочка стояла и смотрела на море так долго, что у нее заболело от костыля под мышкой. Тогда она огляделась и пододвинула к себе костылем жестяную банку из-под селедки, перевернула ее и присела, опустив костыль рядом на песок.
Банку выбросило на берег недавним штормом. Еще шторм повалил на пляже несколько грибков и натащил всякого мусора с моря и из-за шоссе, где каких-нибудь недели две назад была стоянка автомашин «дикарей». Теперь «дикари» разъехались, да и большинство курортников — тоже. Оттого, что вокруг не было ни души, да еще из-за беспорядка, оставленного штормом, пляж казался заброшенным и пустынным.
Но девочке было приятно это — что только она и море. И хотя день был пасмурный, под низким хмурым небом в море не было обычного праздничного блеска и захватывающей шири, оно нравилось девочке. Она все сидела, смотрела и слушала. До тех пор, пока не пришла ее мать, худощавая тридцатилетняя женщина с такими же, как у девочки, темными глазами на утомленном лице. Она с трудом разыскала дочь. Островерхая голубая шапочка девочки была едва видна из-за поваленного грибка. Сердито, от только что пережитой тревоги, женщина подняла девочку за руку, подала ей костыль.
— И что ты здесь сидишь? Погода такая… Я принесла тебе поесть, пойдем.
Они приехали по курсовке и снимали две койки у курортной поварихи тети Маши. У поварихи был добротный вместительный дом под черепичной крышей, с садом и виноградником, почти совсем рядом с санаторием. Сначала тетя Маша отказала им: