Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 21)

На этот раз у них с морем получилось что-то вроде игры. Наташа скакала на самой кромке у воды, а волны подбирались к ее ноге все ближе, норовили полизать ее новый коричневый башмачок. Наташа не давалась, и было очень весело. Волны разгонялись все сильней и обдавали ее брызгами. Наташа не замечала, что так понравившаяся ей светлая зелень воды потемнела, что море все больше становится похожим на Байкал, когда над озером дует холодный ветер баргузин.

Потом она устала и присела на банку, не выпуская ручек скакалки, забросив ее за плечи, бечевка зацепилась там, кажется, за разрисованную шляпку грибка.

Когда эта волна подобралась к берегу, Наташа не заметила. Волна выросла перед Наташей внезапно, огромная, сизо-синяя, дохнула холодом и обрушилась на грибок…

Наташа закрыла глаза и прижалась к грибку спиной, вцепилась в ручки скакалки. А как только вода схлынула, схватила костыль, его чуть было не смыло, и поспешила от берега прочь. Прошла несколько шагов и обернулась. Волны уже не лизали ласково берег, ходили быстрые, темные, и море было похоже теперь на круто выгнутую спину рассердившегося зверя. Вот оно!

Наташа сделала шаг обратно. Если бы она могла объяснить, что с нею, она рассказала бы, что все в ней рванулось навстречу этим грозно вздымавшимся волнам. Броситься бы к ним, взлететь, замирая от восторга и страха, на упругом гребне к самому небу!

Но тут Наташа вспомнила о матери. Придется рассказать ей, почему все мокрое — и платье, и чулки. Мать рассердится и не пустит больше на море.

Наташа выбралась уже на шоссе и все оглядывалась, до тех пор, пока море не скрыла выпуклая полоса пляжа.

Однако мать ничего даже не заметила. Она стояла у стола, боком к двери, и наливала в стакан чай из блестящего тети Машиного чайника. А на стуле сидел незнакомый дяденька в темном костюме с черным галстуком на очень белой рубашке. Лицо у матери было какое-то не такое, как всегда. Наташа никак не могла сначала понять — какое и только потом догадалась: румянец! И глаза у матери были веселые и блестели. Она увидела Наташу на пороге, поставила стакан мимо блюдца и сказала:

— А это моя Наташа.

Мужчина поднялся, он был очень высокий, Наташе пришлось закинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Он спохватился и присел на корточки, протянул большую теплую ладонь.

— Здравствуй, девочка! Значит, тебя зовут Наташей? А меня дядей Лешей.

Наташа посмотрела на мать. Матери, видимо, очень хотелось, чтобы она, Наташа, понравилась этому человеку, поэтому Наташа сказала как можно вежливее:

— Я была сейчас на море. Оно такое сердитое сегодня.

— Опять ты была там, — заметила мать, но расспрашивать ни о чем не стала. Ей надо было угощать гостя, и Наташа не должна была ей мешать. Наташа вспомнила, что говорила об этом повариха, и побрела к двери. Она даже схитрила, сказав матери:

— Мам, я пойду к тете Маше? Она хотела виноградом меня угостить.

Слушая рассказы поварихи о дочери, Галина Ивановна зябко сжимала и без того узкие плечи. Она была далеко не так удачлива. В лаборатории, правда, самую ответственную работу всегда поручали ей, но сослуживицы, молоденькие, языкастые девчонки и замужние, уверенные в себе женщины, относились к ней со скрытой снисходительностью. Отдавая все силы работе и дочери, Галина Ивановна не следила за своей внешностью, не умела и постоять за себя. Все у них, в коллективе уже давно имели квартиры, одна она все еще жила в полуподвальном помещении; комната была, правда, не сырая, но темноватая и без всяких удобств. И муж ее оставил, а уж она ли не старалась для него! Верно сказала повариха: выучила! И ребенок у нее больной.

Галина Ивановна сравнивала свою жизнь с тем, что рассказывала о своей дочери тетя Маша, и ей начинало казаться, что незадачливее ее нет и человека на свете. Ей не приходило в голову вспомнить о том, что всем, что она имеет, — и знаниями, и доверием старших товарищей по работе, и нехитрым имуществом, даже тем же своим полуподвальным жильем она обязана только себе. От отца, погибшего в Отечественную под Смоленском, она осталась совсем ребенком. Мать, женщина немолодая и болезненная, не смогла поддержать ее даже на первых шагах самостоятельной жизни. Пришлось работать и учиться. Даже теперь, находясь в отпуске, Галина Ивановна была целиком поглощена своими заботами.

На Ковшова она обратила внимание, возвращаясь однажды из столовой. Рослый, плечистый, в отлично сшитом светлом пальто, он занял собой всю тропинку под старой грушей, по которой Галина Ивановна обычно ходила. Слева была стена ванного корпуса, и Галине Ивановне пришлось сделать шаг назад, чтобы дать Ковшову возможность пройти. Он тоже в свою очередь шагнул назад, уступая тропинку ей. Улыбнулись друг другу — Ковшов всем ртом, блеснув белыми крепкими зубами, Галина Ивановна — сдержанно, — и разошлись.

Галине Ивановне нужно было в столовую во вторую смену, Ковшов в это время уже возвращался к себе в четвертый корпус. Поэтому вечером он снова попался ей навстречу.

— Опять нас свела наша тропинка, — улыбнулся Ковшов, уступая дорогу. — Погодка-то сегодня, а?

День и в самом деле выдался на редкость теплый, и не поверишь, что ноябрь. В Сибири такое тепло стоит только в апреле.

Галина Ивановна побоялась, что, если она оставит слова мужчины без ответа, он обидится, и сказала:

— Да, тепло. Ребятишки вволю нагуляются.

— Вы здесь с детьми? — так как Галина Ивановна не остановилась, Ковшов тоже направился с нею, ступая по обочине тропинки. — С дочкой? Она у вас еще, наверное, малышка? А у меня уже школу заканчивают.

Так, с разговором о детях, и дошли до калитки в ограде, отделявшей территорию санатория от улицы. Здесь Галина Ивановна попрощалась:

— Всего доброго. Мне сюда.

…У них вошло в привычку доходить до калитки в ограде вместе. Однажды Ковшов проводил ее до самого дома тети Маши. Побоявшись показаться невежливой, Галина Ивановна пригласила его войти.

И в комнате, наедине, Ковшов был так же сдержан, серьезен. На тетю Машу он произвел самое выгодное впечатление. Она не без игривости подтолкнула локтем Галину Ивановну:

— Вот видишь? Такой не каждой окажет внимание. А я уж думала, ты вроде монашки. Ну, пущай приходит, я не против.

Вскоре Ковшов пригласил Галину Ивановну на концерт приезжих артистов. Она долго колебалась, прежде чем приняла это приглашение. Собираться же на концерт начала сразу после ужина и надела свое единственное яркое платье из плотного красного крепа. Галина Ивановна купила его, уступив уговорам соседки, а носить стеснялась. И теперь, надев, обнаружила, что платье очень красит ее, бросая на лицо теплый отсвет. Лицо как будто помолодело далее.

— Какая ты сегодня красивая, мама, — заметила Наташа.

…После концерта долго шли по главной аллее в общем потоке. Небо снова было без звезд, укрытое тучами. Было тепло, сыро. Ковшов курил, и его папироса алела яркой точкой. Когда поравнялись с тропинкой под старой грушей, Ковшов слегка коснулся локтя Галины Ивановны.

— Пройдемте здесь? Тут спокойнее.

Тропинка эта была не асфальтирована, и Галина Ивановна споткнулась на своих шпильках о корень. Ковшов поддержал под руку да так и не выпустил. Теперь над головой были черные спутанные ветки деревьев. Галина Ивановна не могла бы сказать, что на нее нашло, взяла и рассказала о себе. Все. Пусть. По крайней мере Ковшов будет знать, с кем имеет дело. Может быть, сразу оборвет знакомство?

Ковшов долго молчал, потом спросил:

— И после того, как муж… как вы расстались, у вас больше никого не было?

— Как это? — не сразу поняла Галина Ивановна. — Ах, да! Нет. Выйти замуж в таком возрасте… Да и ребенок у меня.

— Не обязательно замуж, — задумчиво объяснил Ковшов. — Замуж — это, конечно, не просто. Да вы, наверное, и не делали попыток?

— Нет, не делала, — призналась Галина Ивановна. — Знаете, все как-то не до этого было. Я ведь на полторы ставки работаю. Да и Наташа… мне с ней хорошо.

— Славная девочка. Глаза у нее… будто в самую душу смотрят.

Ковшов опять надолго замолчал.

Возле дома тети Маши постояли немного, потом Ковшов поцеловал Галине Ивановне руку и сказал, что ему пора.

Она пробежала через двор, нашарила в условленном месте ключ и поднялась на террасу. Тут присела на какой-то ящик и стала смотреть в открытую дверь. С одной стороны крыльца черный силуэт гледичии, с другой — густая тень вечнозеленой туи. Пробегая по двору, Галина Ивановна сломила веточку туи и теперь покусывала ее, вдыхая приятный смолистый аромат. Он напоминал запах кедра.

Ковшов попрощался торопливо и почтительно, а она-то все ругала себя за то, что приняла его приглашение на концерт.

В груди потеплело от благодарной нежности. Галина Ивановна прислушалась к этой теплой волне. Она боялась осмыслить свои чувства, отдать себе отчет в том, какая огромная жажда понимания и любви живет в ней.

…В тот день снова собрался дождь. После ужина соседки по столу позвали Галину Ивановну в холл главного корпуса смотреть телевизор. Галина Ивановна отказалась. Под старой грушей ее должен был ждать Ковшов. Перед уходом в столовую Галина Ивановна попросила повариху накормить Наташу и присмотреть, чтобы девочка вовремя легла спать:

— Мы, может, в кино сходим.

— Да уж пригляжу и голодной, поди, не оставлю, — проворчала тетя Маша. — Могла бы и не наказывать. Нешто я сама не догадаюсь?