Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 22)

Галина Ивановна и Ковшову сказала про кино. Куда же еще в такой дождь податься?

— Там, пожалуй, опять какое-нибудь старье показывают, — высказал свое сомнение Ковшов. — Зайдем сначала ко мне. Я забыл папиросы.

Двухместная комната, которую Ковшов занимал вместе с шахтером из Воркуты, немногим отличалась от той, что снимала у поварихи Галина Ивановна. Такие же две койки и стол у окна, у двери гардероб с зеркалом. Открывая его и просматривая полки, Ковшов объяснил:

— Василий сегодня к медсестре Шуре на день рождения приглашен. Придет, бродяга, опять под утро.

— Так это ведь не положено, — Галина Ивановна слегка прислонилась плечом к косяку двери в ожидании, пока он разыщет свои папиросы.

— В жизни много чего не положено, — папирос Ковшов так и не нашел, постоял посреди комнаты, потирая рукой подбородок, потом резко обернулся к Галине Ивановне и посмотрел ей в глаза. — Мне вот не положено любить вас, а я люблю.

…Провожая Галину Ивановну на вокзале, работницы лаборатории наказывали:

— Обязательно заведи роман. Ты одинокая. Тебе можно.

Ни о чем подобном Галина Ивановна и не помышляла. Хотелось одного: пусть эта поездка будет праздником для Наташи. На обратном пути она свозит девочку еще в Ялту и Севастополь. Кто знает, когда еще представится такая возможность? Денег удалось немного подкопить, еще она взяла в кассе взаимопомощи.

И вот то, о чем говорили лаборантки, произошло. Галина Ивановна думала раньше, что любить можно только в юности, вот как она любила мужа, отца Наташи. Ничего-то она не знала, оказывается! И себя — тоже…

Была уже полночь, когда она торопливой тенью скользнула по двору. Дождь теперь едва накрапывал, только по трубам с крыш громко стекала вода. Мокрый плащ Галина Ивановна оставила на террасе, туфли тоже сбросила и вошла в комнату в одних чулках. Наташина постель отсвечивала в полумраке белесым пятном. Галина Ивановна осторожно прикрыла за собой дверь и прислушалась: не разбудила ли девочку? Голос Наташи прозвучал в тишине громко и напряженно. Наверное, оттого, что Галина Ивановна не ожидала его.

— Мама, а если бы меня не было у тебя, ты бы вышла замуж? — спросила девочка. — За дядю Лешу вышла бы, да?

У Галины Ивановны упало сердце. Бросилась к дочери, включить свет она не догадалась.

— Ты не спишь? Почему ты не спишь? Ты ждала меня? У тебя температура? Опять промочила ноги на море?

Нет, на море Наташа не была. Ведь шел дождь.

Сначала тетя Маша позвала ее на ту часть террасы, где занималась заготовкой на зиму овощей и фруктов. Здесь было полутемно, окна с частым переплетом загромождали ящики и бочки. Над головой висели связки лука, чеснока и каких-то незнакомых Наташе трав. Повариха угостила Наташу душистой грушей и усадила на скамеечку перед тазом.

— Сюда ты будешь класть хорошие яблоки, а червивые бросай в миску. Хорошие-то я внученьке хочу послать. В Москву.

Наташа перебирала яблоки и вспоминала свою бабушку. Она жила на окраине города в маленьком, вросшем в землю домишке и тоже иногда посылала Наташе гостинцы — полдесятка яиц или кусок пирога с брусникой.

Потом они с тетей Машей пошли ужинать. А там уже пора было укладываться спать. Сначала было не очень темно, Наташа лежала с Тюлькой, которая уставила с подушки свое лупоглазое лицо в потолок, и смотрела на мерцающие нити дождя за окном.

На террасе тетя Маша разговаривала с курортницей. Она собиралась переслать с этой женщиной посылку дочери в Москву.

— Деньги, передайте Симе, я попозже пришлю, — наказывала повариха. — Пусть не беспокоится и на холодильник запишется. А вот эту корзиночку вы уж ей, пожалуйста, сразу с вокзала завезите. Чтобы не испортилось. Ну, а про меня что сказать? Передайте: все у меня ладно. Жильцов нынче держу немного, женщина только одна с девчоночкой.

Сначала Наташа слушала голоса на террасе невнимательно, однако теперь, когда повариха заговорила про них с матерью, прислушалась.

— Такая славная женщина, — расхваливала тетя Маша мать. — И аккуратная, и скромная. Правда, сейчас мужичка завела. Ну, одинокая же. Да девчонка ее мучает…

Повариха рассказала про Наташину болезнь. Потом на террасе стихло, видимо, тетя Маша пошла провожать москвичку через двор. В комнате совсем стемнело, за окном по-прежнему хлюпала вода, а Наташе все не спалось. Лежала и думала о том, что узнала о матери из разговора женщин на террасе.

«Мужичка завела». Это тетя Маша про дядю Лешу сказала. «Девчонка ее мучает». Это уже про нее, Наташу.

Вспомнилось, как однажды Наташа хотела войти в комнату, а повариха взяла ее за плечи и повернула к себе на кухню.

— Пойдем. Я тебе узвару свеженького налью. А мать пусть там с дяденькой поговорит. Ты смекай: как увидишь, что он идет, сразу ко мне. Али на море свое. Не мозоль ему глаза, дяденьке-то. Больных, знаешь, никто не любит.

«Никто не любит», — повторила Наташа теперь про себя эти слова поварихи. Она, Наташа, больна, ходит с костылем с тех пор, как помнит себя, но ее никто никогда не обижал. Девочки из соседних домов всегда зовут играть, знакомые дарят ей ко дню рождения подарки. А депутат Вера Антоновна, что живет над ними, собирается устроить Наташу в школу одаренных детей, где Наташу будут учить петь и рисовать. Один только Витька Лавочкин из второй квартиры дразнит ее хромоножкой, так то Витька, от него всем достается… А теперь, по словам поварихи, выходит, что это она, Наташа, причиняет всем неприятное — и матери, и этому дяде Леше. И вообще, из-за нее, Наташи, мать — самый несчастный человек на свете…

Здесь, на курорте, мать и в самом деле стала какая-то странная. Уже не зовет Наташу с собой гулять, и в кино они не ходят больше вместе. А возвращаясь поздно вечером, мать каждый раз приносит ей подарки — дорогие книги, конфеты в коробках. Все тратит и тратит деньги. Потом у них не хватит на дорогу обратно. Ох, скорей бы уж кончился этот месяц, и они уехали бы домой!

Спать совсем не хотелось. Наташа лежала и все думала, думала. Кажется, прошел целый год, пока мать вернулась. Конечно, она сразу рассердилась. Наташа знала, что она рассердится, и все же не могла не задать ей этого вопроса.

— Ни за кого замуж я не собираюсь, — Галина Ивановна наконец-то догадалась включить свет и увидела, что Наташа сидит на постели, подтянув к подбородку колени. — И дядя Леша… он просто наш с тобой знакомый. Как тети Тонин дядя Коля. С чего ты взяла?

В темных, без блеска, глазах девочки не было сна. Они серьезно и пытливо задержались на лице матери, потом Наташа отвернулась к стене и легла, проговорила устало:

— Хочешь, так выходи. Я тебе совсем не мешаю. Будь счастливая.

— Да что ты, Наташенька! — взять дочь на руки, приласкать ее, как раньше, Галина Ивановна не посмела, потерянно положила голову на край постели. — Мы же уедем скоро отсюда. Домой. Уже через неделю. И никого нам с тобой не нужно.

— Спи. Ночь уже, — все так же устало, уже с закрытыми глазами отозвалась девочка.

Галина Ивановна так и не сомкнула глаз до рассвета. Утром сходили на грязи, в поликлинику к глазному врачу. На обратном пути, когда уже подошли к дому, Галина Ивановна предложила несмело:

— Посмотрим кино? После обеда.

— Солнышко сегодня, — возразила Наташа. — Я пойду к морю.

Она так и сказала: «Я пойду». Не позвала: «Пойдем, мама».

Эта ее привязанность к морю начинала уже тревожить. Наташа относилась к морю, как к живому существу. Ей никогда не надоедало говорить о нем. С таким восхищением дети отзываются обычно о людях, на которых им хотелось бы походить.

Она и в самом деле отправилась на пляж. И ни разу не оглянулась, хотя знала, что возле ограды из желтого евпаторийского ракушечника стоит мать и смотрит ей вслед.

Когда маленькая, припадающая и а костыль фигурка скрылась в переулке, Галина Ивановна посмотрела на часы и, помедлив, направилась в противоположную сторону.

До отъезда оставалось шесть дней.

— Через денек-другой и на рыдаловку, говоришь? — поинтересовался шахтер.

Он приехал позднее Ковшова и до конца сезона ему оставалось еще больше недели. Рыдаловкой санаторные острословы называли скамейку возле остановки автобуса, отвозившего курортников на станцию.

Сидели за кружкой пива в углу парка, примыкавшего к ресторану. Столики здесь были установлены прямо под деревьями.

Снова начал накрапывать дождь.

— Не жаль расставаться с Галочкой? — продолжал шахтер. — А она, оказывается, ничего. Зря я ее хаял.

Увидев Ковшова с Галиной Ивановной впервые, шахтер заметил вечером, когда укладывались спать:

— Пресновата. И потом, такие привязчивы, как кошки.

— Вот в таких-то и горит огонек, — Ковшов улыбнулся своим мыслям.

Не то чтобы он знал так уж много женщин. Он слишком дорожил своей репутацией семьянина, морально устойчивого человека, достойного «командира производства», как он любил себя называть. По глупости он в свое время не послушал родителей и не стал учиться. Кое-как, уже теперь, в зрелые годы, вытянул на диплом вечернего техникума. К счастью, он умел ладить с людьми, вовремя уловить, чего хочет начальство. Эта черта сослужила ему хорошую службу. Еще до окончания техникума он занял должность инженера, а когда в цехе показалось слишком хлопотно, ушел в начальники по кадрам. Конечно, об отсутствии диплома забывать не приходилось. На завод все прибывали молодые специалисты, в любой момент его легко могли заменить другим. Именно это обстоятельство прежде всего и заставляло его быть осторожным. Тем более что жена, женщина здоровая и неглупая, была хорошей матерью его детям — мальчику и девочке — и справлялась с домашним хозяйством почти без его помощи. А главное, не особенно претендовала на его внимание. Разумеется, теперь он на такой бы не женился. Простовата. И специальность — оператор на хлебозаводе. Его женой вполне могла бы стать врач или инженер. Да, теперешний бы ум и опыт ему лет двадцать назад. Он повернул бы свою судьбу по-другому. А теперь приходится довольствоваться тем, что есть…