Раиса Белоглазова – Встреча в пути (страница 24)

Повариха появилась на шум его шагов откуда-то с другого крыла веранды. Она что-то дожевывала и при виде Ковшова обтерла рот краем голубого ситцевого передника. Смысл ее слов как-то не сразу дошел до него.

Тетя Маша провела его почему-то не в комнату Галины Ивановны, а к себе. Из уважения или потому, что сочувствовала ему? Гостиная у нее была шикарная, вся в мятом вишневом плюше. Не только портьеры на дверях и окнах, но и скатерть на круглом столе была плюшевая. И диван, на который повариха усадила Ковшова, тоже был обтянут этим плюшем. Ковшов зачем-то провел по ворсу ладонью.

— Я ей говорю, — продолжала повариха свое объяснение, начатое еще на веранде, — говорю: «Глупая ты, девка! Такого мужчину не ценить! Да другая бы так повернула, что он и про семью бы забыл! А ты…»

— А она что? — тупо, все еще плохо отдавая себе отчет в том, что произошло, спросил Ковшов.

Повариха всплеснула пухлыми руками.

— Хы! Она известно что! Будто вы ее не знаете. Она свое. Дескать, не тот он человек, тетя Маша. Зря, дескать, я с ним… Да и не могу я, говорит, ребенка на мужчину менять… Будто ее кто заставлял это делать. Поедем мы, мол, лучше с Натальей одни.

— Куда? — хрипло, не узнавая своего голоса, перебил речистую повариху Ковшов. — В Ялту?

Если б в Ялту! Он еще застанет их там. Найдет. Не может быть, чтобы не нашел. Зима. Народу не так много.

— Не-ет, — пропела повариха, еле ворочая толстой шеей. — Не в Ялту. И не домой. Не то в Москве она хотела еще пожить. Не то в Ленинград. Может, дескать, и не выберешься больше в такую даль. Одно слово, уехала. В седьмом часу.

В седьмом. Галина Ивановна задумала это еще накануне. Потому и ушла так рано. То цеплялась за каждую возможность встретиться, побыть вместе, а тут, в последний вечер… Она-то знала, что он последний!

К морю вела аллея пирамидальных тополей. Летом, одетые листвой, они, быть может, и красивы, теперь же в сумеречном свете ненастья их голые ветки напоминали воздетые в отчаянии к небу человеческие руки.

Когда Ковшов вышел к пляжу, ветер усилился, идти стало тяжело, ботинки вязли в песке.

На пологом берегу темнела кайма мокрого песка, на нее с шумом набрасывались волны, пытаясь слизнуть раскрашенный под мухомор деревянный грибок, валявшийся на боку. Больше вокруг не было ничего.

Ковшов и сам не мог бы сказать, зачем он пришел сюда. Опустил чемодан на песок.

Не тот он человек, сказала Галина Ивановна про него, Ковшова, поварихе. Не тот. А какого ей еще нужно? Она не знает, не догадывается даже, какую жизнь он собирался устроить для нее в Ялте!

Когда Ковшов наконец-то вспомнил про автобус, ветер уже разбушевался вовсю. Море грохотало, волны с шипением выплескивались на берег, подбирались уже к его ногам. Оглянулся на них еще раз и взялся за чемодан.

А ветер принялся уже и за деревья в аллеях. Они беспомощно взмахивали ветками, тщетно пытаясь укрыться друг за друга.

На город надвигался шторм.

Банальный случай

— Какого дьявола вы приняли ее? — выругалась Барышева.

Это было еще не самое сильное выражение в ее лексиконе. Ольга Матвеевна умела выражаться и покрепче. И находила это вполне естественным, хотя внешне отнюдь не имела ничего общего с мегерой, напротив. Была еще молода и хороша: высокая, сильная. Белый халат и шапочка очень шли к ее смуглой коже, черным, умным, теперь гневно сверкающим глазам.

Заведующая отделением прошла к столу, взяла в руки справку, перечитала вслух:

— Функциональное расстройство нервной системы, мигрень… Мужа, разумеется, нет?

— Разошлись четыре года назад.

— Вот и порекомендовали бы ей выйти замуж. Или, если ее это больше устраивает, обзавестись любовником. И не было бы никакого функционального расстройства. А вы ее на стационар! Будто не знаете, сколько на эту койку претендентов.

Иноземцев это знал. И тем не менее…

— Не устоял перед чарами! — усмехнулась в ответ на его не совсем внятное объяснение заведующая. — Как же, артистка!

— Ну, знаете! — едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью, буркнул тоже не очень вежливо, уже через плечо: — В обследовании она, во всяком случае, нуждается…

Был на исходе третий час. В длинном, чуть ли не в полкилометра, коридоре, в который выходят белые двери палат и кабинетов, непривычная тишина и безлюдье. У больных «тихий час».

А ему выпало дежурство. Прошел в полутемную комнатушку в конце коридора, которая официально именовалась кабинетом старшего научного сотрудника.

Опустился не на стул возле стола, а на кушетку у двери, через халат почувствовав холод ее белой клеенки.

— А, черт! — Папироса переломилась пополам, он выдернул ее из портсигара слишком небрежно. Пришлось вынуть другую. В ушах все еще звучал голос Барышевой: «И с чего вы взяли, что это наша больная?»

В приемном покое эта женщина сразу привлекла к себе внимание, хотя приема ожидало не менее двадцати человек.

Он спустился в приемный покой из своего отделения с четвертого этажа, перескакивая по лестнице сразу через несколько ступенек, так, что развевались полы халата. Нужно было подписать у главного врача срочные бумаги.

Большинство больных, ожидающих приема, разместилось в креслах вокруг низкого столика и на стульях вдоль стены, а она прислонилась плечом к стене неподалеку от окошка регистратора, тонкая, довольно высокая, в неброском сером костюме и белых туфлях, с белой сумкой в руках. Черные блестящие волосы с ниткой пробора зачесаны гладко и собраны в тяжелый узел не на макушке, по-модному, а на затылке. Пожалуй, обратила на себя внимание ее поза. Она стояла, глядя себе под ноги, словно вокруг не было ни души, целиком уйдя в какие-то свои, очень невеселые мысли. Вот именно: невеселые, он понял это сразу, поэтому и задержал на ней взгляд.

Бросил на ходу:

— Вы к кому? Не успели на прием?

Глаза у нее были цвета крепкого чая, в густых темных ресницах. Взгляд открытый, прямой. Так смотрят дети. Какое-то мгновение она глядела ему в лицо, явно делая для себя какие-то выводы о нем и раздумывая, что ответить: сказать что-нибудь из вежливости или искренне признаться в своих затруднениях? Видимо, что-то в нем пробудило ее доверие, она объяснила:

— У меня нет направления, и меня не записывают на прием.

Пока она отвечала, по своей профессиональной привычке отметил про себя и нездоровую бледность ее лица, и темную кайму вокруг глаз, справа больше. Лет тридцать, тридцать два. Учительница? Врач? И сам же возразил себе: нет, и не врач, и не учительница.

Продолжать беседу было некогда: наверху в отделении его ждала с подписанными бумагами Барышева. Все же добавил:

— Так как же вы тогда здесь очутились?

Она не москвичка, приехала в столицу по делам и решила воспользоваться этой поездкой, чтобы проконсультироваться у опытных специалистов.

— Так чего же вы, — он нетерпеливо и не без раздражения переступил с ноги на ногу, — чего же вы тогда не заручились направлением?

Ее губы тронула невеселая усмешка.

— Мне его не дали. Не сочли нужным. Мигрень, говорят, мы прекрасно лечим и здесь…

— Гм… — Иноземцев не нашелся, что ответить, но и уйти, так вот просто повернуться и уйти, тоже уже не мог. — Очень сильные боли?

Она объяснила коротко, добавив:

— Самое отвратительное, что невозможно нормально работать.

Она была солисткой оперного театра. Из-за приступов несколько раз срывала спектакли. Ну, он знает, как это бывает. Не то что петь, слово трудно произнести. Пришлось уйти в филармонию. Здесь легче подмениться…

Это, собственно, и привело ее сюда, — понял он. Не боль, не муки, которые боль причиняет, а эта вот невозможность нормально работать.

Если бы она возмущалась: «Вот бюрократы, обязательно бумажка им нужна!» Или принялась умолять его устроить ей консультацию и без направления, он, может быть, и не поступил бы так. Но она уже кивнула ему благодарно за участие и сделала движение к выходу, и он сказал, тоже уже на ходу:

— Знаете что? Зайдите в среду. Я буду принимать с одиннадцати до часу. И посмотрю вас.

Она пришла. В том же сером костюме. Дождалась, пока он примет всех записанных на прием, и только тогда вошла в кабинет.

Он осмотрел ее самым тщательным образом и не нашел ничего такого, что изменило бы или хотя бы дополнило то, что уже было написано в справке, которую она привезла с собой: истощение вегетативной нервной системы, мигрень…

Она сидела на краешке кушетки и торопливо застегивала пуговицы на блузке. И он, бросив взгляд на ее лицо, понял вдруг, что не скажет ей сейчас того, что должен был бы сказать: ваши врачи не ошиблись, ничего страшного у вас нет, и прочее, что обычно говорят в подобных случаях.

Люди такого склада никогда не жалуются по пустякам.

— А если бы я предложил вам лечь к нам в клинику на обследование? Вы согласились бы? Разумеется, одновременно мы провели бы вам и соответствующее лечение.

Впервые после осмотра она подняла взгляд, по-своему, открыто и прямо. В глазах были одновременно и вопрос, и доверие.

— А на это стоит решиться?

Пожал плечами.

— Я порекомендовал бы вам…

Она, разумеется, не догадывалась, во всяком случае первое время, сколько неприятностей доставило Иноземцеву ее появление в клинике.

Барышева, как он и ожидал, попросту подняла крик:

— Вы кого принимаете? Ведь это же актриса. Это такой народ! Чуть кольнет, они уже к врачу… Что вы будете демонстрировать у нее студентам? Ее глаза, ручки?