Рахиль Гуревич – Спасатель (страница 8)

В душевой нас контролировали. Максим Владимирович стал заходить после тренировки в душ и в раздевалку, прогонять нас:

− Десять минут, и чтоб духу вашего не было, − высказывал он мне и Мишане.

Я обозлился на тренера. «Тварь, − думал я. Сволота. Гниль. Погань!» Я не мог после тренировки придти в себя за десять мин! А Михайло Иваныч вообще без мытья не может, у него часотка начинается! А в души очередь. Но пришлось смириться и с этим. Мы с Мишаней выходили из раздевалки и проходили мимо кафе с опаской: родительский трёп прекращался, все пристально провожали нас взглядом. Однажды кто-то сказал: «Вот он!» И ко мне подошёл седой толстый мужик, дыхнул на меня приторным запахом кофе с молоком:

− Ты не мешай моему сыну плавать! И матом ругаешься, и обгоняешь не по правилам. Зэковское отродье.

− Зачем вообще поселковых, семенных, в приличное место пустили? – взвизгнула между глотками кофе-чая женщина в чёрной водолазке.

− Да мальчик! – сказала сухонькая бабушка. – Ты не хулигань! – И стала трясти крючковатым пальцем перед моим лицом.

А какой-то важный дедушка захлопнул громко ноутбук и вылупился на меня через увеличительные стёкла очков огромными жабьими зенками:

− Мы не позволим! – взвизгнул.

Я так удивился. Мишаня тоже. Всю обратную дорогу Михайло возмущался как обычно: как это?! что это?! Если мы быстрее плаваем, мы не виноваты!

− Да! Мы не виноваты! Нам тренер бойкот объявил и заставляет на бортике приседать.

Этот декабрь ноль четвёртого года я запомнил на всю жизнь. Мы всё больше с Михайло скисали. Самостоятельные возвращения домой в снег, в метель, в темноте нас пугали, весь мир, казалось, был настроен против нас, в автобусе мы старались вести себя незаметно, чтобы никого не разозлить – нам везде чудились осуждающие взгляды. Предпоследняя неделя перед Новым годом показалась нам бесконечной, я чувствовал себя совсем подавленным! В пятницу Максим Владимирович сказал в субботу не приходить вообще. Обиженный тренер сквозь губу и презрительно щурясь приказал являться нам сразу на новогодние соревнования − в понедельник двадцать седьмого декабря в пятнадцать-ноль-ноль.

11. Заговор

В субботу вечером в ворота позвонили. Мама так удивилась:

− Что это с папой? Неужели потерял ключ от ворот? Не похоже на него.

− Мам! Мотора не слышно! Это не папа.

Мама накинула тулуп и вышла.

Я раздвинул жалюзи. В окно я увидел Беллу Эдуардовну. Снега стало немного, он таял всю последнюю ночь. Мама и Белла долго ходили по участку, мама показывала свою гордость – розовые кусты и яблони. Белла Эдуардовна вошла в дом. У нас тогда терраса была ещё летняя, и мама пригласила Беллу Эдуардовну в комнаты, к печке.

− Ой! А у вас до сих пор нет колонки? – удивилась Белла Эдуардовна, имея в виду, почему мы не используем газовое отопление.

− Да есть, − недовольно сказала мама. – Толик только обещает батареи поставить, но всё руки не доходят.

− Сапожник без сапог, известное дело, − сказала Белла Эдуардовна. – Я вот тоже – медик, а диету не соблюдаю.

Я видел, что мама из гостеприимства терпела Беллу Эдуардовну, но в душе злилась, что та завалилась к нам.

− Сапожник без сапог, мой вообще гвоздь вбить не мог, поэтому и прогнала, − тянула Белла Эдуардовна и неожиданно, очень как-то трагически, брякнулась в папино кресло.

− Белл! Ты извини. У мальчишки соревнования послезавтра, ему бы поспать раньше лечь… − намекнула мама.

− Галк! Я поэтому и пришла. Садись и ты, Василёк.

Я бесился, когда меня называли Васильком. Мама это знала, она и сама еле сдерживалась.

− Разговор касается тебя, – вздохнула Белла Эдуардовна.

Белла Эдуардовна ещё минут пять говорила о том, что как быстро летит время − недавно на свадьбе гуляли, а уже я такой большой.

− Сколько тебе лет-то?

− Девять скоро. − Как будто она не знает.

− Помню, помню, ты январский козерожка, − Белла Эдуардовна перекрестилась на икону на стене рядом с фотографиями наших предков. – Не бойтесь, я вас не задержу. Я бы и не пришла. Но Толик в школе мне помогал.

Папа рассказывал − Белла в школе была двоечницей, то есть натурально двойки в четвертях. Папа сидел за партой рядом с Беллой и всегда домашку давал списывать, на контрольной по алгебре решал и свой и её вариант и «шпору передавал». На экзаменах по алгебре после восьмого класса, папа тоже за тётю Беллу всё решил, передал решение − «под конец экзамена никто уже не следил». Белла получила четвёрку, выпустилась и поступила в медучилище.

− Я в благодарность, Галк, за то время. Так бы не пришла. Вот, Василёк, бери пример с папы, выручай всегда своих из беды.

− Он выручает, – грустно улыбнулась мама.

− Да ты всё правильно сделала, Галк. Я поэтому и пришла. Они там в бассейне совсем обнаглели. А дети калечатся в раздевалках. То нога, то рука. Иногда дома только травму обнаружат, а родители ко мне в кабинет ругаться: почему я не слежу. А я медсестра, я − не тренер. Я вообще не должна поведения детей касаться. У меня другие обязанности. Травма – я фиксирую, если надо перевозку вызываю, инспектору по охране труда раз в год отчитываюсь. Это только тётя Рая, уборщица наша, во всякую ерунду ввязывается. А когда надо, её никогда нет. Ты что думаешь: это единственный случай с вами? Да у нас и не такое случалось. Сплетничать не буду, но жалобы были, и милиция была, и даже прокуратура! Три сотрясения дети таким же макаром получили! Но всё на тормоза спускают, сама понимаешь. В бассейне администрация города в сауне отдыхает, этот хмырь-то, бугай, что Ваську опрокинул, сынок чей-то, я точно не знаю чей, вроде бы чуть ли не племянник главы администрации. А тот, что с бабкой в каракуле − внучок галерейщика. Да что там галерейщик! Сама дочка прокурора по надзору к нам плавать приходит. Так что носа не вешать, эх − жалко курить нельзя!

Мама заварила Белле Эдуардовне чай, достала с палатей блюдо с тёплыми пирожками − мама готовила мне их на понедельник, на после-соревнований, чтоб они совсем мягкими не были, зачерствели, чтоб я не объелся мягких – это вредно.

Белла Эдуардовна начавкалась, напилась. А я ждал и чувствовал: случится что-то жуткое, непоправимое. У меня и сейчас предчувствия бывают, и в детстве бывали, в детстве даже чаще.

− Значит так, ребята. На соревнования не ходите. Тебя, Вась, и Михайло твоего дисквалифицируют.

− Как? – удивился я.

− У них бывали дисквалы, − кивнула мама на меня.

− А послезавтра, − сказала Белла, довольно промакивая губы салфеткой,− дисквалифицируют, если даже ошибок не будет. И ещё. Всех на три дистанции заявили, а тебя, Вась, и Миху твоего Иваныча – на одну. Миху – на кроль, тебя – на брасс.

− Как?! – я просто обалдел. – Мих же брассист, а я – кролист. Вы не перепутали?

– Нет.

– А как же комплекс? – не верил я.

− Послушай Василёк, − сказала Белла. – Ну, мрази, хоть и нельзя так говорить при детях. Ну, что поделаешь? Привыкай. Я случайно узнала. Дядя Костя услышал, когда ходил воду в душевых перекрывать. Он душ закрыл, а в раздевалке тётя Рая убиралась, он решил не мешать, не следить, и пошёл через бассейн, мимо тренерской. И услышал разговор. Анна Владимировна мутит, он не видел, кому она это говорила. Дядя Костя вечером, когда списки по дорожкам7 на доску вывесили, внимательно их изучил, и обнаружил, что ещё и дистанции вам подсунули провальные.

− Ужас! – сказала мама.

− Нет! Я пойду! – сказал я. – Я обязательно пойду. Я буду плыть сто-брасс!

− Тебя на пятьдесят-брасс заявили, − покачала головой Белла Эдуардовна. − Они ж, Ириш, когда брасс, идут по бортику и за техникой следят. И Василька загасят. Кто там докажет, как Василь в воде ногами барахтал. Не ходите. Дядя Костя попросил вам передать. Сам он до двух ночи сегодня, если не позже, вот и попросил меня. Сауну все заказывают. Новый год скоро. Отдыхает народ, чиновники гуляют.

− Спасибо, Белл, − спокойно сказала мама. – Пятьдесят-брасс вообще не его дистанция.

Вернулся с работы папа, меня заставили идти спать, а родители с Беллой долго ещё распивали вино маминого приготовления и говорили. В кровати я расплакался в подушку и тут же вырубился.

12. Утро понедельника

В воскресение дома непривычно нудно, тяжело и тоскливо, мама заставляла меня отжиматься больше обычного – каждый день мама заставляла меня отжиматься, ей так когда-то сказал Максим Владимирович, вот мама и выполняла задания.

Утром в понедельник папа уехал. А я решил всё равно идти на соревнования − всем назло. И не пошёл в школу − день соревнований я в школу не ходил, ничего не ел, пил мамины морсы, а в школе б не выдержал, стащил какой-нибудь хлеб из столовки. Мишаня перед соревами всегда ходил в школу, ему лишь бы не дома сидеть, лишь бы в компашке с нашими заречными друганами и завтрак сожрать, заодно и мой.

Вдруг как снег на голову заявился дядя Костя, удивился, что я не в школе. Мама сказала:

− Мы всё знаем, дядь Кость.

− Даже не думайте появляться. Эта Владимировна…

− Которая? – переспросила мама. – Там весь бассейн Владимировичи.

− Ну Анна, у которой сынок Стёпа, москвичи которые. Эта Анна вам проходу всё равно не даст. Будет травить. Она два года в нашем бассейне, у её мужа в администрации связи. Ей нужно, чтоб сын медальки и статуэтки с кубками получал. У неё на него большие планы. Она со Стёпкой прописалась во дворце, в зале по утрам с ним занимается, а потом, в семь утра − на воде. Прям в воду с ним заходит. И в воде смотрит, ошибки говорит. Да у нас в бассейне вообще беспредел, − махнул рукой дядя Костя, и нервно погладил рукавом тулупа нечёсаные седые волосы. − Хулиганы такие попадаются, сытые детки. Все всё видят и молчат. И я молчу, и Белла молчит. Зарплаты в бассейне приличные. Вот и молчу. Куда я пойду? А тут я и при сауне, зимой дворником подрабатываю. И платят. До бассейна-то я грузчиком в магазине работал, снег тоже убирал, так за снег не платили.