Рахиль Гуревич – Спасатель (страница 7)

На улице мама проголосовала, поймала машину, заплатила полтинник, мы вернулись в бассейн. И мама попросила у администратора разобраться. Вышла тренер абонементников Татьяна Владимировна − они же в этом бассейне все Владимировичи, их наверное по отчествам в бассейн отбирали.

Мама показала мою кофту, попросила потрогать мои уже немного обледеневшие (от того что были мокрые) штаны. Татьяна Владимировна стала говорить, что сейчас разобраться нет возможности, что надо было сразу. Вышел и Максим Владимирович, сказал:

− Надо было ко мне подойти, если в душевых драка.

И мы по второму разу поехали домой, опять мама машину поймала – поздно было и темно. Самые тёмные дни – в декабре.

9. Жалоба

Папа пришёл усталый – заказ завершил, а клиент заплатил не полностью. А тут мама с «новостями». Он совсем расклеился, расстроился, разозлился, выпил водки, подобрел и учинил мне допрос:

− Что у вас там за драки-то?

Я стал объяснять.

Папа и говорит маме:

− Слушай. Дурак какой-то. И приёмы знает. Напиши, Ир, на него жалобу на всякий случай. Есть же там, в этом бассейне, директор или ещё кто, а то покалечит наших пацанов этот хрен. И чужих покалечит. Ещё эта бабка, защитница бугаёв. Кто она такая-то вообще?

− Шуба дорогая, − говорит мама. – Непростая какая-то дама.

− Небось, училка на пенсии, − папа попытался всё свести к шутке. – В Мирошеве была какая-то мерзотная училка, её со скандалом ушли на пенсию – мне клиенты рассказывали.

Мама жалобу на Перелома написала, а в бассейн нас возить отказалась. У неё разболелось сердце, и вообще она сказала, что в бассейне все родители важные, все её с ног до головы осматривают, и ей это уже начинает поднадоедать − противно. А если она ещё раз в бассейне бабулю эту увидит, то придушит её тут же, у всех на глазах. У папы как раз был простой – зима же, он сам отвёз заявление, передал его администратору.

Теперь нас в бассейн возил папа. На третьей после происшествия тренировке Максим Владимирович выстроил нас на бортике, а сам присел на лавку как-то неуверенно. Подошла Анна Владимировна, выставила и свою группу рядом с нашей, и начались разбирательства: кто что делал в тот день? Кто дрался, кто не дрался? Кто ругался матом, кто не ругался? И правда ли что заперли в душевой Перелома и включили кипяток. Анна Владимировна так всё выпытывала, так всех стращала, что получилось в итоге, что мы, я и Мишаня, сами виноваты и плохо себя ведём, и хулиганим, и обжигаем детей (тринадцатилетних детей) из абонементной группы кипятком.

− А теперь о клевете. Вот мама Василия Рочева утверждает…

− Ничего не утверждает, просто заявление написала, − поправил Михайло.

− Я так и говорю.

− Она не утверждает, а заявляет, − разумничался Михайло.

Лучше б он не спорил!

− Хорошо! – Анна Владимировна заложила руки за спину, по опыту лагеря − крайнее недовольство, и нам будет плохо.

− Ты ругался матом в душевой?

− Нет, − ответил я.

− А кто ругался?

− Никто, − ответил я.

− Да. Никто не ругался,− закричал Михайло.

− Ты помолчи! Когда твоя мама напишет жалобу, тогда будем с тобой разговаривать. Стёпа! Иди сюда!

Стёпа стоял неподалёку, он никогда не стоял на бортике со всеми. Стёпа нехотя, напоказ подошёл и обречённо стал водить шлёпкой по резиновому коврику.

− Стёпа! Ты видел что произошло?

− Видев, − забормотал поспешно Стёпа. – Видев, видев, − повторил для надёжности.

− Василий матом ругался?

− Вугался, − быстрее быстрого отозвался Стёпа.

− Ну и су-ука, − пробормотал Михайло, а громко вслух сказал: − Он врёт!

− Хорошо, − спокойно продолжила тренер. – Пусть Стёпа врёт. Ростик!

Вышел из строя Ростик:

− Что?

− Ругались мальчики матом, когда старшие мальчики из абонементной группы вытирались полотенцами?

− Ругались, −закивал Ростик.

− Рост! Да ты вообще? – возмутился Мишаня.—Тебя в тот день и не было!

− Помолчи! – крикнула Анна Владимировна. – Вот и Ростислав Дубинский подтвердил. Достаточно, я думаю. – Демьян Дубинский?

Демьян головой дёрнул − вроде голова болит, а вроде и подтверждает: ругались.

Все остальные молчали. Многих очевидцев и не было в тот день. Вирус по-прежнему буйствовал в Мирошеве, и наши с Михайло «очевидцы» слегли. Зато вышли после болезни другие, которые ничего не знали и доверяли тренеру, верили картине, которую она расписала в ярких красках. Анна Владимировна была очень авторитетной – ведь она приехала в Мирошев из Москвы, имела высшую тренерскую категорию и была первым тренером участницы олимпийских игр.

− Теперь вот что, дорогие мои спортсмены, пловцы, а некоторые и двоеборцы… Если ещё раз чья-нибудь мама напишет жалобу, выкинем из группы сразу. Пинком под зад. И не таких выгоняли. Понятно?

− И чтоб драк не было! И чтоб не ругаться! − к нам подошёл Максим Владимирович. Он по-прежнему странно пожимал плечами и старался не смотреть на нас.

Нас стали сторониться. Максим Владимирович запретил нам ходить на ОФП в зал, оставил только воду. Но не говорил нам задания, и задерживал на бортике. Обычно мы с Михой всегда выходили на бортик пораньше и разминались – крутили руки, разогревали плечевые суставы, тянулись в выпадах и гнулись… А тут – все по свистку входят в воду, а нам, как «матершинникам» и «хулиганом» тренер назначал сто штрафных приседаний, и так – из тренировки в тренировку! Целых две недели мы переспрашивали задания у ребят, но они отвечали неохотно, как будто им было в лом – они боялись тренеров. Бабулю в шубе я один раз увидел около бассейна – она теперь ждала внука-переростка на улице. Перелом-Копчика пропал. Папа сказал: если появится, чтобы я ему его показал.

У папы появилась работа, он больше не мог нас провожать. Мне купили мобильный телефон – предмет зависти всего класса, и мы с Михой стали ездить в бассейн сами. Мама встречала нас в посёлке на остановке.

Я сильно расстраивался из-за всего происходящего, да и Мишаня приуныл, я ж ему тоже высказал.

− Ты, − говорю, – кончай уже матюгаться. Это тебе не наша Заречная улица. Видишь, что получилось.

− Я-то не буду, − ответил он. – Но ведь Стёпа всё видел, он же наврал, чтоб тебе отомстить. И Ростик поддакнул враньём. И Демьян.

− У Дёмы голова болит.

− Давай. Защищай его, − пихнул меня в бок Михайло. – Раз голова, значит можно врать? А мы ещё их возили на вашей машине до школы искусств!

− За что они нас так, а Михайло Иваныч? – в сотый раз спросил я друга. Обыкновенно он объяснял мне всё просто – сволота она и в Африке сволота, гниль поганая. А тут вдруг оглянулся в раздевалке: переодевались на сеанс двое старичков, наши все ушли. И Мих сказал:

− За то, что ты его побеждаешь. Про новогодние соревы-то забыл?

10. Бойкот

Я не забыл про соревнования. Неприятности неприятностями, но главное – я мог плавать. Если вдруг меня пинали на дорожке, я даже не останавливался. Ростика избегал. Ростик мне за американцев отомстил, это так Михайло Иваныч утверждал. Так как мы теперь заходили в воду последними, нам приходилось обгонять медляков. Это очень неудобно: я подныривал, держал дыхание, иногда выныривал прям под чьим-то пузом, иногда мне попадали ногой по голове. Я не обращал внимания: у меня была цель: обогнать всех. Иногда было и пятнадцать человек на дорожке, целая толпа – ведь, у Максима Владимировича была всего одна дорожка. Тренировки могли смотреть родители. Но плавание – скучный вид спорта, трибуны обычно пустовали. Сами пловцы скучают, а уж родители и подавно. Это вам не водное поло! Родители ещё любят поболтать, Анна Владимировна, если слышала родительский трёп, доносившийся с трибун, истерично свистела в свисток. И родители как правило «переселялись» в кафе напротив столика администратора. Обычно после тренировки я долго приходил в себя, долго отмокал под душем. Да и Михайло тоже. Ему было ещё тяжелее, он надрывался, чтобы не отстать от меня, и тогда начинал вилять червём похлеще Стёпы. Зачем терпел? Я ж его просил не мучиться, но он ни в какую – за мной и за мной. У нас в Семенном все такие упёртые, кто потомок зэков. До войны в нашем посёлке селили отсидевших раскулаченных, вот маленькая деревенька Семена и стала разрастаться, разрослась в посёлок Семенной.

Наши Заречные улицы выходят в лес, в устье реки, которая питает Мирошевское море. Параллельно Заречным, ближе к шоссе, шли улицы Горького и Профессорская, их заселяли после войны. На Профессорской селились умники из Москвы (поэтому и Профессорская), им давали дачи с огромными участками в двадцать соток, а ещё на улице жили уважаемые участники войны. Вот Иван Алексаныч, прадед Мишани, я его хорошо помню, разведчик, имел два Ордена Славы, должен был и третий у него быть, но что-то произошло, и не дали – он не стал кавалером Орденов Славы. Я это к чему. Да к тому, что разный народ живёт у нас в Семенном. Всё изменилось, все перемешались, ассимилировались. Когда-то посёлок начинался с наших улиц. Миха – мой сосед, а на профессорской его дядька живёт, а на Заречной мать Михи всегда жила, это её дом. На дачных участках – они за Заречными улицами, вглубь, в лес − там много из Подмосковья и москвичей. Дачники делятся на старых и новых. Старые живут в старых домах, и сами они старые. Новые – в шикарных домах, они купили дачи и сломали старые дома. Многие новые дома мой папа построил. Папа спец по дереву, по срубу.