Рахиль Гуревич – Спасатель (страница 6)

− Смываемся, − сказал Мих. – Это они, чтобы на нас сказать делают.

Мы выбежали из раздевалки в коридор, понеслись в фойе, там ждали родители. Мама спросила:

− Нормально? Ты такой мокрый…

И мы всё маме рассказали. Точнее – Михайло Иваныч. Не надо было маме ничего говорить.

− Раздевайся, − сказала мама.

Она расстегнула дублёнку, сняла с себя кофту, осталась в футболке, и я надел мамин свитер на голое тело. Стало сухо и колюче.

Миха сказал дяде Косте:

− Дядя Кость! Я там горячую воду не закрыл, хотел чтоб абонементник сварился.

И это тоже не надо было говорить. Без предупреждений Михи бы всё закрыли. Дядя Костя вздохнул, взял свои толстые резиновые рукавицы и пошёл в душ.

− Нет! Это надо же! – возмущалась мама. – Детей побили.

Какая-то бабушка сказала бесцветным голосом:

− Мальчишки всегда дерутся.

И я понял, что это какая-то хреновая бабушка. Никто не дерётся «морковками» просто так. Это очень больно, противно и унизительно. Просто так могут ледяной водой из шапочки окатить, просто ради прикола.

8. Продолжение битвы

Мама была в ярости. Она решила переговорить с нашим врагом. Нам пришлось ждать долго. Большие парни не выходили. Давно вернулся дядя Костя, давно уборщица вытерла лужи в раздевалке. Она и сказала:

− Голову сушат.

Ну, абонементники, что с них взять, сушили свои пакли – их бабули-дедули ругали, если волосы мокрые.

Подбежал Стёпа, впервые за три месяца обратился ко мне. Он был вертлявый и подскакивающий больше обыкновенного, радостный, жаждущий крови.

− Чё не уходишь-то?

Я молчал.

И мама молчала тяжело.

− Носки потерял, Анна Владимировна ругается, − забормотал Стёпа и юркнул к дяде Косте за стойку. Стёпы не стало видно: ящики с забытыми вещами стояли на полу. Но я прекрасно знал: Стёпа замаскировался, занял наблюдательный пункт. Он всё слышал, что потом произошло, весь разговор моей мамы с Переломом.

Стали выползать из раздевалки старшаки. С сухими, пересушенными до соломы, торчащими во все стороны волосами. Разбредались по диванчикам – надо же было переобуть шлёпки на сапоги − стоя абонементники не переобувались. В лом им было стоя, они ж абонементники. Один переросток подошёл к хреновой бабушке. Я был сражён. Такой здоровый парень и с бабушкой. А вот и Перелом-Копчика показался. Быстро оделся под тяжёлым взглядом дяди Кости, быстро переобулся под тяжёлым взглядом мамы − поспешно и стоя.

− Этот? – мама встала у входных дверей.

Я кивнул.

Мама сунула Перелому под нос мою мокрую кофту.

− Ты чё совсем? Нормально?

− А что я? – включил дурочку Перелом. Он смотрел на маму огромными пустыми глазами.

− Зачем ты его в лужу бросил?

− Кто? Я?! Я не бросал!

− Пропустите! − Это бабушка со своим переростком выходила из бассейна. От бесцветного голоса не осталось и следа. Он был железный, стальной. Требовательный и страшный. Мама посторонилась. Перелом прошмыгнул вслед за бабушкой и одногруппником. Да мама и не хотела с ним больше разговаривать, она не любила ругаться. Мы тоже вышли. Я видел, что Перелом идёт рядом с чужой бабушкой. Могло показаться, что он вместе с ними, что у бабули два внука-переростка. Они пошли вправо, на конечную, а мы взяли левее, на следующую остановку, чтобы не сталкиваться с ними. Шёл мокрый снег. Мама была без машины – она не успела «переобуться». А у нас в посёлке на лысой резине опасно, просто страшно: асфальт тогда был дрянной, в выбоинах, дорога леденела по вечерам в момент, искрилась в свете фар.

В автобусе опять встретились. Конечно же Перелом не мог предположить такого, иначе он не сел бы в автобус. Он конечно знал, что мы всегда на машине – ведь мы подвозили ещё Дубинских, их родители были заняты, папа – работой, мама – маленькой дочкой. Ростик и Дёма всегда были одни. Моя мама называла Дубинских «голодное племя». Они вечно паслись у витрин буфета. И когда приходили – паслись, и после тренировки – паслись. Ростик потом шёл ещё на балалайку в школу искусств, а Дёма на лепку туда же. Как они всё успевали, я не представляю. Но всё-таки они жили в городе, а мы подальше.

Перелом, пока мама расплачивалась с кондуктором, корчил независимый неприступный вид, а когда мама обернулась и посмотрела на него, стал пялиться нагло-нагло в ответ.

− Чё пялишься, чмошная рожа? – наш бесстрашный Михайло Иваныч, пошёл через проход, через чьи-то ноги к задней площадке.

Перелом на следующей остановке выбежал. Я так и не знаю: это была его остановка или он испугался моего друга. С улицы он стал строить маме уничижительные гримасы, показывать разные жесты. Это мама мне рассказала, я не видел. А бабушка, та, к которой приклеился Перелом, та, что сидела с переростком на сидении, всю эту картину в жестах наблюдала. И маме так высокомерно, как наша учительница по русецкому, говорит:

− Ваши дети − бандиты.

− Нормально? – поразилась мама. −А ваши – кто? У ребёнка вся одежда мокрая. А нам в посёлок пилить, а там ещё пешком. Нормально на морозе-то?

− У вас все там в Семенном бандюки. Матом ругались. Вот и получили по заслугам, − торжествовала бабуля. Я часто замечаю: все подлые не отвечают, не обижаются, гнут свою линию, а оппонента не слушают.

− Нормально, − говорит мама. – Мой сын матом не ругается.

− Это он при вас не ругается.

− Нормально? – мама выпала в осадок. – Вы это утверждаете, что ли?

− Утверждаю.

− Нормально. − Сказала мама, отвернулась.

И тут весь автобус подключился, все стали нас ругать. Все ж слышали про «чмошную рожу». Мишаня стоит молчит, краснеет-бледнеет − испугался. А я злюсь. Бабка сидит на сидении как на троне, лицо у неё – ни кровинки, губы намазаны, и шуба такая в кудряшках, в чёрных завитках. И воротник поднят.

− Падла, − шипит Мих.

− Вот слышите? Слышали?

− Да падла ты старая, − сказал я.

Тут все стали нас затыкать и возмущаться.

Она встала, взяла внучка (выше её парень!) за ручку, за перчатку, за перчаточку, и пошла к дверям. И мы пошли к выходу. На этой остановке многие выходили, а мы пересаживались на поселковый автобус. На улице мама пошла за бабкой этой, и нас потащила, перепалка продолжилась. Мама взбесилась, чуть ли не орёт бабке в спину, что как так вообще можно: здоровые-индюки-плавать-не-умеют-только-к-маленьким-приставать-умеют-а-на-улице-мороз. А бабуля всё бесцветным голосом отвечает, что «ваши дети сами виноваты, матом ругались, вот и получили». И так бабуля ловко− перебежками, перебежками, от мамы, от мамы; так прытко, что и не подумаешь, что это бабуля: внук-переросток и то запыхался. А мы – преследуем, не отстаём. Я маме говорю:

− Пойдём, мам, домой от этой чёкнутой.

А бабка:

– Сами такие. Чёкнутые дети, чёкнутая мать, и – шмыг! – в аптеку. (Как раз перед нами дом, а в нём – аптека.) Ну и мама – за бабкой. В аптеке перепалка продолжилась. Очереди не было, бабка сразу лекарства просит. А лицо по-прежнему – белое, ни кровинки, хоть и шла быстро. Продавец просит маму успокоиться, угрожает милицию вызвать, а мама в раж вошла, от этой бабки никак не отстаёт. «Нормально, − твердит. − У меня ребёнок чемпион, он в бассейн плавать ходит, а не драться и не ругаться». И тут бабка голос с железного сменила обратно на блёклый и, как будто ничего не было, всех автобусных тёрок и двадцати минут преследования. Бабка говорит:

− Вам, женщина, энергию девать некуда.

− Нормально, − твердит мама. – Вы утверждаете, что мальчики восьмилетние виноваты в стычке с такими лбами.

− Я ничего такого не говорила. – Я ни-че-го-не-го-во-ри-ла!

− Нормально: ничего не говорила? – опешила мама. – С грязью моих детей смешала.

А продавец опять просит очень вежливо: не шуметь. А внук-переросток, напуганный, к витрине с лекарствами жмётся, жмётся, его Михайло Иваныч молча пасёт, глаз с него не спускает – внучок пугается, понятно.

Тогда мама говорит на всю аптеку:

− Нормально. Она, значит, ничего не говорила. Я этого так не оставлю!

Она подошла к переростку и спрашивает:

− Вы у какого тренера?

А он блеет:

− Не-е зна-аю.

И жмётся, и жмётся. Потупится в пол и – раз!− на бабку глазами стрельнёт: чего, мол, не защищаешь? Глаза мышиные, чёрненькие, и бегают туда-сюда.

− Весь в свою бабулю, − говорит мама, берёт нас с Михой за руки и уходит.