Рахиль Гуревич – Спасатель (страница 9)

− Слушайте, дядя Кость. Они ж ещё деньги берут за секцию, – сказала мама. – Это незаконно.

− А где теперь деньги не берут, − махнул рукой дядя Костя. – Покажи мне такого человека, чтоб деньги не брал.

Я взял рюкзак, стал собираться в школу.

− Проводите до школы, дядя Кость? Мальчик в таком состоянии.

− Да нам по пути, Галк, − улыбнулся дядя Костя. – Я потом на маршрутку. А пацан у тебя и без соревнований чемпион. На такого бугая напали они с Мишаней. Наши семенные, одно слово − порода.

В школе я нагрубил учительнице, но она не ругалась – я ж первый раз нагрубил, она только удивлённо и пристально посмотрела. Я всё рассказал Мишане.

Михайло Иваныч говорит:

− Да, ё-моё, Вась. Да они совсем там, что ли, уже? Батя мой говорит, бросать надо этот бассейн к такой-то матери. Он у своих тож поспрошал. Все говорят: бассейн этот – блат махровый, спортшкола − одна видимость, заслон. Там всё ради сауны и тира. И баню ещё строят до кучи. И соревнования у них блатные, и судят чёрти как.

Мама, папа и я решили бросить бассейн. Наступил самый грустный Новый год в моей жизни.

Папа сказал за праздничным столом:

− Зачем унижаться? Парень плавает полмесяца, а тренер с ним не разговаривает.

Мама рыдала:

− Это ты сказал жалобу написать.

− Не жалобу, − а заявление, − успокаивал папа. – Я бы, если писал без ошибок, сам бы накалякал. И как не написать? А если тот псих покалечит кого? Я же в бассейне этом работал. Мы там лет пять назад сауну перестраивали, потолок у них сгнил и обвалился. Нам разрешили поплавать. Так там кафель и скользко. Кто-то из наших работяг ногу окарябал. Драка в душевой, тем более с бугаём, смертельно опасно.

Но мама рыдала и твердила: больше никогда папу не послушается − ребёнок ни в чём не виноват, родные родители, как ехидны последние, навредили.

13. На учёт

Прошёл год, к нам домой заявился милиционер из Мирошевского УВД. Этот Перелом-Копчика всё-таки переломал кому-то рёбра в душевой. И тут всплыло мамино заявление. Милиционер, толстый и пыхтящий, с четырьмя маленькими звёздочками на погонах, долго пил чай с фирменным маминым яблчным вареньем, насытившись, поглаживая пузо, стал у мамы всё выспрашивать про обстановку в бассейне, сказал, что Перелому повезло: − Успел побить за три дня до четырнадцати лет, и уголовки не будет. Милиционер спросил маму, не сможет ли она проехать в детскую комнату. Мама отказалась.

− Видеть никого из низ не хочу, и сына везти на очную ставку не позволю, − сказала мама. – Вы же хулигана на учёт и так и так поставите?

– Да тут, понимаете какое дело… – замялся, заёрзал на табурете капитан.

– Знать не хочу.

– Стоп! Выслушайте!

– Слушаю, – огрызнулась мама.

– Этот, ну ваш обидчик, он ещё после брёвен… то есть рёбер – милиционер волновался и заговаривался. – Так он ещё кипятком брызгался и у второго пострадавшего – ожог роговицы глаза.

– Ужас! – сказала мама, помолчала и добавила: – Они там и правда включают иногда кипяток, играются так. Игрались… Верно, Вась?

− Верно, − ответил я. – Но там есть горячие души, а есть похолоднее.

– Мне тоже так сказали, всё от смесителя зависит, − сказал капитан. Всё от местоположения душа зависит. Ну вот, – продолжил он. – Слушайте что дальше. Отец этого, у кого ожог роговицы, на этого, вашего, значит, обидчика, наехал, словесно угрожал. И родители хулигана заявление подали на угрозы их ребёнку.

– И что? – испугалась мама.

– Да вот, запутывается всё. Очень пригодились бы ваши показания. Очная ставка крайне желательна. Вы же с ним тоже говорили?

– Говорила.

− На вас тоже встречное заявление родители хулигана писали.

− Да что вы! – рассмеялась мама.

− Да. Сохранилось заявление. Мне предъявил его тренер из тира, седой такой, Николай Николаевич.

− Ну тогда придётся ехать, разбираться. Раз и на меня писали. Только без ребёнка! – поставила условие мама. – Когда и куда подойти?

− Распишитесь здесь, – обрадовался капитан.

Мама расписалась, милиционер торопливо сунул листки в папку, попрощался и долго жал мне и маме руки.

Мама сказала на прощание:

− Надо же! Я думала, моё заявление уничтожили. Мы ж не в милицию, мы ж директору бассейна писульку предъявили.

− Ну что вы, − улыбнулся милиционер, когда мы с мамой вышли проводить его до ворот. – Во-первых – встречная жалоба была. Директор бассейна – он с прежних времён. Он ни одно заявление не выбрасывает. Привычка такая. Партийная.

− А-аа. Ну тогда понятно.

Когда капитан ушёл, мама пожала плечами и сказала:

− Чудеса.

Три раза мама ездила в городское УВД как свидетель, а потом ещё на слушания. Вернулась радостная:

– Поставили на учёт твоего Перелома, а фамилия у него смешная – Белёк. Разжирел-то как, Вась! Я б его и не узнала.

Потом мама замолчала надолго, а когда папа пришёл, продолжила:

– А семья-то интеллигентная.

− Очкарики хреновы.

− Мама плачет, бабушка рыдает. Отца нет, разбился недавно в ДТП, чиновник был в администрации.

− Да знаю. Рассказывали. Пьяный был.

− Дедушка всю семью тянет, он у них директор церковной лавки.

– Торгаш значит, – сказал папа. – Перекупщик.

– Нет, – заспорила мама. – Очень приличный. Седой такой, богообразный, с бородой.

− Ты прям разомлела, смотрю. Нашего Ваську затравили такие богообразные.

− А костюм − в тоненькую полосочку! – продолжила мама мечтательно. Несмотря на грубость, нелюдимость, мама в душе была романтичной. Она обожала папу, всё время за него волновалась. Тётя Белла как-то сказала, что у папы с мамой в молодости была неземная любовь…

− Вот видишь: и костюм в полоску, так что в самый раз на учёт, − усмехнулся папа.

– Чем плохо быть на учёте? – спросил я.

– Я тебе сейчас расскажу, Вась, – серьёзно сказал папа. – Я сам был на учёте, и дядя Ваня тоже. В армию не во всякие войска возьмут, в госструктурах работать нельзя. Ничего хорошего быть на учёте. Но с учёта можно сняться. Его снимут, этого Белька. Ты, Галк, не переживай за них. Если отец был в администрации, дедушка такой церковник, через год-два снимут. У них там всё везде на мази, уродов.

– Семья интеллигентная, − твердила мама как заведённая. − У бабушки – давление, у мамы на нервной почве – разрыв кисты, перитонит случился, поэтому слушания откладывались. Такой выродок, родителей не жалел. Доигрался.

– Ты лучше жалей тех, кому он рёбра переломал и глаз травмировал, – жёстко сказал папа. − Очкарики эти – притворщики, они все богатеи сущие твари. Уж я-то их знаю. Пашу на них, хоромы строю говнюкам, терема, тьфу. Напускное всё это, Вась. Лживое. Лицемеры они. А то, что с Васькой в бассейне так обошлись, − обратился папа к маме, − к лучшему. Осиное гнездо, а не спортшкола. Толкового там ничего бы не вышло, не дети, так тренерша Василия его б покалечила. Чтоб им всем.

14. Сами с усами

Если вы думаете, что я бросил плавание, то ошибаетесь. Я бросил только бассейн.

Весь январь после «судьбоносного решения», мы с Михайло Иванычем надеялись: нам перезвонит Максим Владимирович, позовёт обратно. Мишаня не был завистливым, он всегда говорил, что думал:

− У тебя же результаты, первый юношеский на пятьдесят-кроль и на сто на спине у тебя единственного из девяносто пятого года рождения разряд! Повороты доведёшь до автоматизма и третий взрослый в кармане.

− Где я доведу до автоматизма? Максим Владимирович давно мне ничего не объясняет.

− Заметил, у него рожа часто красная и водкой пасёт, − сказал Мишаня.

− Нет! – удивился я.