Рахиль Гуревич – Спасатель (страница 4)

− Да всё равно пропьёшь, Вань, − говорил папа и добавлял мамино любимое слово: − Нормально.

Мне понравилось в бассейне, я быстро привык. По субботам Максим Владимирович оставлял меня со средней группой − и я плавал два сеанса подряд. В раздевалке и душевой я сталкивался с парнями из абонементных групп. Странные, не похожие на наших поселковых пацанят мальчишки. Я впервые видел столько толстяков. У нас в Семенном, да и в школе, все были подвижные, моторные, гоняли в футбол на поле. У школы площадка – там все лазали по чугунным облупленным конструкциям, подтягивались на перекладине, «шагали» по брусьям. У нас западло считалось не подтянуться, не перемахнуть через скамейку в школьном дворе, пусть ты и разобьёшься попервоначалу в хлам – трусливый пацан не мог дружить, например, со мной или с Михайлой. У нас в посёлке сила ценилась выше всего, по весне старшие бились улица на улицу, просто размяться, помахаться до первой крови. Среди абонементников я узнал парня – того, кто бросался в меня летом камешками и хвалился. Он тоже меня узнал и выпихну из душа. После тренировки мы с Михайло тщательно мылись. Михайло поначалу плохо мылся, то есть вообще не мылся, даже не ополаскивался. Дома он, понятное дело, тоже не мылся, у него началась «чесотка» − так называл своё состояние Михайло Иваныч. Он приходил в школу с шеей расчёсанной до крови, запястья в каких-то страшных цыпках. Белла Эдуардовна однажды не пустила его на сеанс, выписала мазь с антибиотиком, не отставала, пока у Михайло не зажила шея и запястья, бубнила и бубнила о кожных болезнях, вынося нам мозг. И теперь мы мылись тщательно. Вот я поставил в душе мыло и мочалку на полочку, снял шапочку и очки, и тут меня позвал Максим Владимирович. Я выскочил из душевой. Тренер договорился со мной о субботе, чтобы я пришёл пораньше на 45 минут – с совсем старшими, тринадцать-четырнадцать лет. Я кивнул и побежал в душ. Под моим душем тот вредный пацан. Мылся и мылся. Я же ушёл из душа. Но мои мыло и мочалка валялись на полу. Михайло крикнул мне:

− Вась! Это он выкинул. Я ему всё высказал, а он говорит…

− Ё-ё твоё, место моё, − сказал пацан.

Я промолчал, поднял мыло, ополоснул мочалку, стал мыться в другой кабинке – почти все души к этому времени освободились. Ну, думаю, придурок, слабак, фиг с ним.

Вышли с Михой из душа. В раздевалке ревёт мелкий. Оказывается, тот же пацан закинул нарукавники мелкого (они на абонементе плавали в нарукавниках) за шкафчики. Я был первоклассник, но жёстко сказал:

− Достань малышу обратно, понял?

− Чё надо? – пошёл на меня этот дебил, взял мои трусы (я их как раз из рюкзака достал и на скамейку положил) и − раз! − закинул за шкафчики. Михайло Иваныч, тихо и неожиданно для врага, накинулся сзади. А я накинулся спереди.

Парень сделал мне подсечку – я больно упал на спину.

− Голову лечите, клопы, − парень теперь пошёл на Михайло Иваныча.

Я ещё не очухался от падения, но вскочил, и ударил парня пяткой в копчик – меня так папа учил. Парень взвизгнул, заскулил, схватился за крестец, присел на банкетку, тут же вскочил как ужаленный, начал нас оскорблять. Михайло Иваныч ответил как всегда предельно ясно. Мы стали отодвигать шкафчики, чтобы достать нарукавники мальцу и отыскать мои трусы, а парень побежал жаловаться уборщице тёте Рае. Она появилась со шваброй, держа её наподобие штыка, но тут же убрала, увидев, что обидчики – мы с Михайлой. Уборщица всегда без всяких там стеснений заявлялась в мужскую раздевалку – следила за дисциплиной, разруливала драки. Уборщица-то ладно. Мамы некоторых хлюпиков тоже заходили в раздевалку − дяденьки сразу начинали прикрываться, Михайло Иваныча визиты чужих мам веселили. Он говорил:

− Она припирается, а они ещё прикрываются. Да пошла бы она… Баба – существо неразумное.

Мелкий объяснил уборщице, что произошло. Он стоял зарёванный и напуганный. А наш и его обидчик, быстро переоделся, и, пока мы всё рассказывали, прошмыгнул на выход.

Я говорю «мелкий», «малец с нарукавниками», но на самом деле плавать в бассейне учили с шести лет. Нам с Михайло было по семи, но мы считали себя настоящими пловцами – не чета этим барахтающимся «окорочкам». Пацан-то с абонемента был сытенький, выше Михайло Иваныча, а плавать не умел. Но это совсем не значит, что надо его нарукавники за шкаф закидывать.

Больше мы того нахала в бассейне не видели. Мама сказала:

− Абонементники постоянно меняются. Могут месяц походить, потом не ходить. Может, его Белла не пропустила: грибок, лишай, может он с Иголки, из неблагополучной семьи.

Мы с Михайло его прозвали Перелом-Копчика, иногда вспоминали, но думали, что не встретим его больше.

Мы нормально тренировались с Михайло Иванычем, ругались с пацанами из группы, не без этого. Ростик, Ростислав Дубинский, хватал нас за ноги на воде, врал, обвиняя – якобы мы не доплываем задание. Михайло Иваныч всегда начинал спорить. А я просто плыл ещё два бассейна. Пока Мих ругался, пока Максим Владимирович приводил спорщиков в чувство и объяснял ошибки, я как раз успевал проплыть ещё сто метров. Ну вот, думал, теперь девятьсот, нормально. Я обожал считать бассейны1, я и в жизни любил считать. Я считал строчки в букваре и буквы в слове. Я считал гласные и согласные. Мягкий и твёрдый знаки я выделил в особую категорию «несогласных» − это как мы с Мишаней.

5. В лагере

Новогодние соревнования я выиграл, на весенних занял два первых и одно второе место. Я никак не мог научиться технично делать сальто на триста шестьдесят у бортика, терял драгоценные десятые. Максим Владимирович ругался и обзывал «всадником без головы». Я и сам понимал: сплоховал. Вот Михайло Иваныч быстро научился поворот делать. Но у Михайло Иваныча не заладилось с техникой. Особенно с батом2. Максим Владимирович сказал, что Мих – прирожденный брассист. А брассисты – они только по брассу хорошо, им больше ничего не даётся. И как назло именно в брассе никакие сальто у бортика не нужны. Максим Владимирович после соревнований ругался на меня из-за сотки на спине. Я не рассчитал поворот, впечатался башкой со всего маха и обратно поплыл, оттолкнувшись ногами. А сопериники плыли − кувырок рассчитывали, оборачивались…

До сих пор «спина» – мой любимый вид, плывёшь себе по Мирошевскому морю: гребок, гребок, думаешь о своём, о жизни, да много о чём, хоть пять километров можно намотать.

Летом мы поехали в лагерь. Путёвка стоила дорого. Но родители увлеклись моим плаванием, и очень обрадовались. Проникся плаванием и дядя Ваня, отец Михи. Он так болел за нас на соревах, так свистел – все, кто сидел поблизости, стали затыкать уши и освободили места. И наши родители болели гордой одинокой тройкой.

Дядя Ваня денег для Михи не пожалел, тем более весна, сезон работы – дачники приезжали и всем надо было подправлять их старые печки. Мы покатили в лагерь к морю. Наш тренер почему-то не поехал. В лагере заправляла Анна Владимировна. Она оказалась настоящей ведьмой, мигерой и фурией, впрочем, я такого и ожидал – у нормальной тётки никогда не будет такого подлого сына. Мигера будила нас в шесть утра. И мы бегали вдоль моря по песку. По песку бегать тяжело, доложу я вам: ноги вязнут, на кроссовках стирается до дыр ткань. Дальше − первая тренировка. В семь утра вода! Вода в бассейне ледяная – он же под открытым южным небом. Дальше, после завтрака, когда припекало, шли на море. Некоторые ребята тихонечко сбегали с пляжа и шли в магазин. Анна Владимировна почти никогда не замечала этого. На пляже она занималась своей грудной дочкой, за нами следил её муж – Никник. Он был странный, этот Никник, всё говорил, что мы избалованные, и нас надо бить розгами как раньше испокон веку было. Никник иногда рассказывал нам о подводном плавании, о клубе «Динамо», где он занимался и даже был призёром в юниорах. А вообще Никник был военным на пенсии, отслужил где-то далеко, рядом с Монголией, а во Дворце спорта заведовал тиром и всё время сидел в директорском кабинете.

Старшаки постоянно сбегали в магазин из-за дикого голода. Кормили нас не очень, но мы с Михой были довольны, нам хватало, мы ж тогда были мелкие. Комнаты на четверых. Иногда случались тёрки и драки. Мы жили с братьями Демьяном и Ростиславом Дубинскими. Ростик был наш ровесник. Демьян старше тремя годами, а роста они были одного и очень похожи – как близнецы. Демьян бесился, когда спрашивали про близнецов. Братья ненавидели друг друга. Демьян оказался со странностями. На тренировках постоянно жаловался, что болит голова (и она у него действительно болела!). На пляже Дёма лепил из песка потрясающие скульптуры: волшебных рыб и драконов. Вечером он не бежал на дискотеку, ходил по аллее и бормотал. Я спрашивал: чего это он? (Я тоже не ходил на дискотеку и тоже ходил по алее, любуясь звёздным небом.) А Дёма отвечал:

− Не мешай. Я думаю, что завтра слепить.

Ростик, полная противоположность, вообще никогда ни о чём не думал, компанейский и общительный, помешан на всём американском: на звёздных войнах, боевиках, мультиках. Ростик ненавидел Стёпу, сына Анны Владимировны. Стёпу в лагере все возненавидели: он дразнился едой – конфетами, которые ему давала мама. А мы с Михой наоборот сдружились в лагере со Стёпой, не без драк конечно, но общались. Ни я, ни Мишаня не любили обычный шоколад. Мы любили мороженое и белый шоколад. Мороженое Анна Владимировна запрещала всем, включая мужа Никника. А конфеты, которые Стёпа развёртывал напоказ, были из обычного шоколада и с тёмной начинкой.