Рахиль Гуревич – Спасатель (страница 2)

И вот я рассказал этот случай Михайлу Иванычу, когда мы плелись из школы. Плелись, потому что выдали учебники, пухлые старые книжки. Михайло Иваныч жаловался:

− Плечи тянет.

Миха тщедушный, и бил морду тем, кто называл его не по имени-отчеству. Батя Мишани крепко поддавал. Дядя Ваня работал с моим отцом, клал печи камины. Наши отцы вместе росли в нашем посёлке, вместе в нашу школу ходили, но в разные классы, тогда в посёлке случалось и по два класса в параллели. Моя мама из Владимира, он не так чтобы далеко от нас. Мама вела хозяйство, отец работал по строительству, плотником и бригадиром, днём его не было, возвращался поздно вечером, ел плотно. Если папа набирал сезонную бригаду, мама готовила ужин на бригаду. Если не набирал, тогда с отцом иногда ужинал дядя Ваня. Мать Мишани моталась в Мирошев на работу. Растила моего друга сестрица. Я был уверен, что Михайло Иваныч такой мелкий из-за того, что родители не особо ему внимания уделяют. В детстве мне казалось, что все поселковые хулиганы с наших двух Заречных улиц мелкие и злые из-за заброшенности: ведь дикая малина мельче садовой, о землянике уж не говорю. В общем, разные у меня теории возникали в мелком возрасте, и приходили всегда в голову около моря. Сидишь, смотришь на воду, или плывёшь на спине, руками-ногами воду прорезаешь: облака впереди бегут. А ты думаешь: почему так, а не вот так или почему этак, а не разэтак.

3. Бассейн!

Разбежались по своим домам: я − к маме, Михайло Иваныч – на соседний участок, к сестрице. Сестра Михайло Иваныча не знаю чего сказала, наверное, что «как Вася, так и ты», а моя мама сняла с рук кожаные перчатки, она как раз шиповник вдоль ограды обирала, и сказала:

− Надо съездить, узнать наконец. Ты же у меня – человек-рыба.

Поехали. Оказалось, первого сентября в бассейне как раз набор в абонемент и в спортивное плавание. Людей много. Мама не знала, где припарковаться. А машины всё приезжали и приезжали, кто-то стал нам бибикать, кто-то матюгнулся – Михайло Иванович тут же отозвался; он жуткий матершинник раньше был, крыл матом так, что взрослые завидовали. Кто-то уже шёл к нашей машине. Мама испугалась, что нас побьют из-за Михайло Иваныча, сказала своё дежурное «нормально», поскорее вырулила, и поехала с территории обратно. Бассейн-то и дворец спорта были в военном городке. Но городок давно уже не военный, расформирован, а название осталось. На стадион неподалёку невозможно было смотреть: дорожки потрескались, поросли зеленью, футбольное поле по центру заросло тимофеевкой, трибуны обваливались, напоминая раскопки археологов – у нас копают в мирошевских лесах, культурные пласты, как говорится.

Мама припарковала машину далеко: там, где стопроцентно в машину не залезли бы: при въёзде в военный городок, около шлагбаума, точнее того, что от него осталось − шлагбаум спилен, торчал полосатый облупленный обрубок. Там была площадка для вождения, напротив – остановка, будка КПП, в которой теперь автошкола, и люди, ждущие автобус – вроде как постоянное наблюдение, угонщикам главное без свидетелей. (В Мирошеве в то время часто угоняли иномарки, а не угонят, так наркоманы влезут и магнитолу стибрят, запах анаши стоит в салоне после два дня.) Мы пересели на автобус, проехали в бассейн три остановки. В автобусе Михайло Иваныч стал каким-то пришибленным, не похожим на себя. Он дико испугался, увидев столько машин и людей. Миха ни разу за свою жизнь не ездил в автобусе!

Людей в здании бассейна пропасть – не протолкнуться. Мама пошла узнавать, нас оставила у гардеробщика. Гардеробщиком дядя Костя оказался, наш поселковый, местный. Возвращается мама расстроенная и говорит:

− Там оказывается проплыть нужно.

− Ну, Галка, ясно дело – в бассейн же принимают.

− Я думала просто пробежать надо, − сказала мама. – Тупанула я, блин.

− Я не пойду, − Михайло Иваныч обрадовался, в холле бассейна он ещё больше перепугался, больше даже, чем в автобусе.

Мама тяжело посмотрела на Миху, а мне говорит:

− Сможешь в трусах? Шапочку резиновую сказали в гардеробе попросить.

Я кивнул: в трусах, так в трусах, неприятно конечно, но уж очень мне хотелось бассейн внутри увидеть.

Дядя Костя выдал мне шапочку из коробки, там много шапочек было. А в другой коробке валялись шлёпки, дядя Костя подобрал мне два правых разного цвета, но одинакового размера.

− Большеваты, − вроде извинялся.

− Нормально, − сказала мама.

В третьей коробке − одни девчачьи купальники.

− Пришли б пораньше. Теперь – тю. Плавки последние забрали, − переживал дядя Костя. – Это всё забытые вещи, забывают и не спрашивают. Очки только спрашивают, но очки до нас не доходят, их в раздевалках крадут, шапочки и шлёпки – брезгуют.

Потом дядя Костя и мама стали уговаривать Михайло Иваныча пойти со мной, а он – опять ни в какую. Упёрся. Чего Михайло видел за свою семилетнюю жизнь? Наш посёлок, нашу улицу, лес и море. Он в Мирошеве в сознательном возрасте ни разу не был, он всем только врал, что на аттракционах в парке культуры катался, а ещё гордился, что никакие прививки не делал.

Я пробрался сквозь толпу людей. Оказывается, все они стояли в очереди к столу администратора. Уборщица провела меня в раздевалку. Я разделся у шкафчика. Ко мне подбежал пацан, старше меня и повыше. Он внимательно наблюдал за мной, пока я складывал вещи в шкафчик: аккуратно, как мама учила. Я тоже посмотрел на него в упор: пусть не думает, что он тут основной. Он был светленький, сероглазый, в лице нет угрозы, но довольство и надменность.

− Здорово, − сказал он, картавя. – Ты к Анне Владимировне?

Я кивнул. Я не хотел с ним общаться, я думал о бассейне: какой он? Пацан мне мешал думать.

− Давай скорей. Через пять минут − всё. А плавки где твои?

− Нету.

И пацан начал смеяться надо мной:

− Нетути?! Ха-ха! Моя мама тебя в трусняке не пропустит.

Я расстроился, но и разозлился, вышел в трусах и шлёпках, обеих правых, в дверь, а там был не бассейн, а души. Один душ, самый дальний, хлестал кипятком, в душевой стоял пар, как дымовая завеса. Двое пацанов в ближних кабинках плескали друг на друга из резиновых шапочек. На меня попали холодные брызги – я вздрогнул, дёрнулся. Противный пацан преследовал меня по пятам, заржал противно, но я не решался его прогнать. Я шёл мимо стены с висящими на крючках полотенцами. Многие полотенца были со знакомыми глазастыми уродцами: щенками, кошечками, тигрятами – мне стало совсем тоскливо. Я открыл дверь из «душегубки», меня обдало холодом. Всё сверкало белыми клетками и зелёной голубизной, всё вокруг покачивалось и светилось. Вот он цвет морской волны – цвет бассейна. На дне – кафель будто двигается, зыбкое волшебное зрелище – так мне тогда казалось. Подошла женщина не намного выше меня, симпатичная, с большими глазами, как у моего преследователя, на шее висел свисток:

− Ты кто?

− На просмотр.

− Здороваться тебя не учили?

Я кивнул. Я ненавижу здороваться, и разговаривать по телефону ненавижу.

− Почему в трусах?

− Плавок не досталось, − вздохнул я.

− Безобразие, − подошла тётка в белом халате, я подумал, что врач, испугался, я ненавидел врачей. – В трусах вонючих прутся. А потом энтеробиоз, глисты, плазмы. Справку-то принёс?

Я помотал головой: какая справка?

− Что делать, Белла Эдуардовна, что делать, − сказала женщина со свистком на шее. – Надо группу набрать. Недобор. Ты не городской?

Я кивнул.

− Но даже не помылся, Анна Владимировна!

− Да это да. Но мальчик, смотрите, хороший.

− Сними шапку! – приказала Белла Эдуардовна.

Я снял. Стрижка у меня всегда короткая, спортивная, «двойкой»-насадкой мама стрижёт, у неё страсть нас с папой стричь. Белла Эдуардовна посмотрела на мои ноги.

− Откуда? С Иголки что ли?

Иголка – самый неблагополучный район в городе. Там раньше был завод оптических приборов, а теперь только иголки штампуют, многие остались без работы, все обнищали: кто спился, а кто ещё хуже.

− С Семенного я.

− А-аа, − удовлетворённо кивнула Белла Эдуардовна. – Где там живёшь?

− На Первой Заречной.

− А дом?

− Толянов.

−А-аа. Плотника? – Белла Эдуардовна заулыбалась. – Я с папой твоим в одном классе училась. На свадьбе у вас в доме гуляла, когда тебя ещё и в помине не было. Грибка-то нет? А лишая? − она попросила показать руки, внимательно осмотрела шею. − Да вижу: вроде нет! Но мыться иди! Почему не помылся?

Между тем Анна Владимировна пронзительно свистнула в свисток и крикнула куда-то наверх, запрокинув голову.

− Стё-оп!

И ещё раз крикнула, и засвистела, засвистела.

− Куда запропастился-то? – она пошла в другой конец бассейна.

Мы остались с Беллой Эдуардовной. К нам подошёл молодой мужчина тоже со свистком, ярко-красным на белой футболке:

− Привет! На просмотр?

Я кивнул.

− Его Анна Владимировна просматривает, − сказала Белла Эдуардовна и поджала губы, от этого щёки у неё стали похожи на хомячьи.

− Плаваешь? – обратился ко мне мужчина.

Я кивнул. Раздался свист. Мы обернулись.

− Максим Владимирович! Этого я просматриваю! – к нам быстро возвращалась Анна Владимировна. Она дала мне мочалку, мыло и плавки.

− Спасибо! – я так обрадовался, что готов был их всех обнять, особенно толстую Беллу Эдуардовну. Я сказал Максиму Владимировичу:

− Я с другом приехал. Он в гардеробе сидит, боится просматриваться.