Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 64)

– Ну, это совсем несложная загадка. – Человек опять улыбнулся. – Как же так? Ты читун, а не знаешь таких простых вещей?

– Вы не могли бы дать мне ключ к этой несложной загадке? – попросил Уильям.

– Могу, – кивнул человек. – Вот тебе ключ: запомни, твой тезка создал не только Лес за пределами Мира, но и кое-что еще.

– Пойдем уже дальше, читун, – позвала Кэнди.

Они пошли по Восемнадцатой улице к площади Вестсайд-Шоу-Сквер. Ни Уильям, ни Кэнди раньше здесь не бывали, но слышали, что Вестсайд-Шоу-Сквер на Восемнадцатой улице – это что-то невероятное.

Всюду стояли огромные усилители и тянулись провода. Причем подключены к сети были не только инструменты, но и большинство людей. Декорации выглядели просто шикарно – грубые, обшарпанные задние дворы старых многоквартирных домов, выстроенных кругом. Кое-где даже виднелись древние пожарные лестницы, неотличимые от настоящих: казалось, по ним даже можно бегать вверх-вниз. Когда-то в прошлом осветители так и делали, но потом им это запретили, потому что некоторые покалечились, а кто-то даже погиб. Но атмосфера на площади была абсолютно достоверной.

Виданное ли дело, там даже белье сушилось на веревках! И оно колыхалось! Маленькая ветродуйная машина создавала впечатление настоящего ветра! Неудивительно, что эту площадь называли «шоу-сквер»: живописные трущобы, гламурное гетто – прошлое как оно есть.

Актеры (а в этой части Восемнадцатой улицы казалось, что все вокруг актеры) были одеты в обтягивающие джинсы, фестончатые или драные рубашки и даже обуты в прохудившиеся туфли. Наверное, в одежде и обуви им было жарко, но искусство требует жертв. Это служило напоминанием о том времени, когда погода не была всюду одинаковой.

Актеры играли драму, показывали комические и бытовые сцены. Драматизм заключался в обоюдной ненависти групп или классов, которые, впрочем, не были четко определены. В те старые времена в Городе существовало много враждующих групп, особенно в таких живописных районах.

Огни не складывались в узоры, но сияли очень ярко. В музыке не угадывалось ни мелодии, ни аккордов, но она звучала громко и с ошеломляющей страстью. Актеры не пели, а кричали – истошно и яростно. Некоторые падали на землю и корчились с пеной у рта.

Да, этакое надо видеть и слышать – по крайней мере хоть раз в жизни. Уильям и Кэнди покинули площадь с ощущением, что уши у них кровоточат, а глаза чем-то облеплены. Они отправились на Девятнадцатую улицу, где шел фестиваль «Всякая всячина».

Уже стемнело, насколько это возможно в Городе, но фестивальная площадка была хорошо освещена. Какие-то люди окружили Уильяма и Кэнди и устроили им «свадьбу», водрузив на головы венцы из бумаги.

Потом их ждал «романтический ужин с вином» (еще одно древнее крылатое выражение). На самом деле им налили недурной коньяк из рыбной сыворотки и подали тушеное мясо из водорослей, смешанное с мелко порубленной плотью стариков.

Рядом с фестивальной площадкой находился «Подушечный Дворец», и молодые люди вошли туда, мягко ступая по подушкам. Каждый вечер в этой части Девятнадцатой улицы толпился народ, кочуя между Дворцом и фестивалем. Большинство посетителей вели себя дружелюбно, несмотря на остекленевшие глаза и широкие влажные улыбки.

2

Это просто, хоть и грубо: хорошо быть членом клуба!

Остальным – чего попроще: здесь планктону каждый рад.

Дай им хлеба, дай им зрелищ, дай гиганта-лесоруба,

Пусть простейшие резвятся – а потом на комбинат.

Интеллектуально развитый индивидуум потребляет мировые ресурсы нерационально, поэтому нам предстоит радикально уменьшить количество таких, как мы. Умственно неразвитые особи лишены жажды размножения и потребления, если они обитают в относительном комфорте и получают достаточное питание. Они счастливы, их развлекают, а когда их убеждают в том, что они уже все испытали и посмотрели, они превращаются в стариков и охотно отправляются на измельчительный комбинат. Два процента населения или около того составляем мы, высшие создания, и именно мы управляем Миром.

Зачем же тогда нам вообще нужны все остальные – миллиарды недоразвитых особей? Мы позволяем им существовать, мы относимся к ним, как наши предки относились к цветущим растениям, к плодородным землям, к животным, к красивым домам, деревьям или артефактам. Мы хотим, чтобы они существовали. К тому же для этого не требуется никаких усилий с нашей стороны.

Когда-то в прошлом были приложены титанические усилия – на великой волне Всемирной Воли. Пришлось опустить небо, сдвинуть горы и сровнять их с землей. Так проявила себя Воля Мира. И это был новый акт творения. Но каким должен стать следующий шаг, когда оказывается, что жители построенного Города его недостойны, когда оказывается, что они – крупный рогатый скот, перед которым не стоит метать бисер? Следующий шаг – иерархия. Иерархия есть даже у ангелов, а мы чем хуже? Тот, кто не лишен разума, но недостаточно развит для того, чтобы стать членом нашего Клуба, подлежит разрушению и уничтожению – это необходимо для нормального функционирования Города. У Элиты всегда есть Клуб. Наш Клуб – это организация. И вместе с тем – орудие наказания.

Утром Кэнди решила вернуться домой, даже несмотря на то что ей предстояло пройти двадцать кварталов. Уильям опечаленно смотрел ей вслед. Придется найти спутницу, устремленную на запад и готовую разделить с ним путешествие длиною в жизнь по бесконечному и разнообразному Городу. И эта спутница должна быть говоруньей или даже читуньей, или книжуньей.

И он нашел такую. Ее звали Блонди Фаркуар, хотя она была очень смуглая и черноволосая. Они отправились в путь рано утром, чтобы сегодня или спустя целую жизнь добраться до Леса за пределами Мира.

– Но это же совсем недалеко, – говорила Блонди (она была говорунья). – Мы уже вечером будем там. Заснем прямо в Лесу, в сени знаменитых Разбойников. Ах, утро, смотри, какое оно чудесное! Только на прошлой неделе наверху было видно голубое пятно, прямо как дырка в небе. Может, и мы ее увидим.

Но они ее не увидели. Голубые (или даже усыпанные звездами) дыры очень редко появлялись в мутно-сером оранжерейном небе Города. Всемирная Воля обеспечивала все пропитание, но воздух был мутный и липкий. От полюса до полюса одинаково тепло, одинаково плодородны полоски суши и воды, и от всего этого слегка подташнивает.

– Беги, Уильям, беги навстречу утру! – крикнула Блонди и побежала, а Уильям поплелся за ней.

Блонди не страдала утренней тошнотой, в отличие от большинства жителей Мира, – этот недостаток направленной селекцией еще не устранили. Но Мир не дрейфил. Где-то внизу стояла гигантская мембрана, и древний океан был заточен между ней и огромной твердью Геенны-земли. Но монстр-океан бился, рвался на свободу и все никак не мог утихомириться: он оставался прежним старым Левиафаном.

Вдоль всех улиц Всемирного Города тянулись узкие (шириной не более пяти человеческих ростов) полоски пухлой, невероятно плодородной земли и такие же узкие каналы. В соленой воде бултыхались рыбы и угри, кишели черепахи с темными панцирями и клубился сине-зеленый планктон, такой плотный, будто по нему можно было ходить. В пресной воде плавали пресноводные рыбы, черепахи и змеи, а порой эта вода казалась почти твердой из-за обилия водорослей. В смешанной воде теснились упитанные креветки и обитатели бывших рек. После воды опять шла полоса земли, за ней – канава с химической жидкостью, куда люди опорожняли кишечник и мочевой пузырь и сбрасывали всякий ненужный хлам и откуда потом можно было экстрагировать множество полезных веществ. Дальше – опять полоски земли, а за ними – здания очередного квартала, не слишком большого, как и везде в Городе. Лодки плыли по странным каналам-эстакадам, над ними вздымались бесконечные мосты, и все это – среди калейдоскопа волнующихся вод и возбужденной земли. Все привычное, но такое разное.

– Двух вещей похожих не найдешь! – радовался Уильям, его утренняя дурнота прошла. – Все разные и всё разное в этом мире, который невозможно обойти за целую жизнь. Чудеса здесь никогда не кончаются!

– Уильям, послушай, мне надо тебе кое-что сказать, – перебила его Блонди.

– Скажи мне, Блонди, что находится за Лесом за пределами Мира, ведь Мир нескончаем?

– Мир за пределами Леса – вот что находится за Лесом за пределами Мира, – объяснила ему Блонди. – Если ты хочешь попасть в Лес, тогда пошли. Но, пожалуйста, не расстраивайся, если он покажется тебе не таким уж величественным.

– Как это не таким? Я – Уильям Моррис. Мой тезка придумал название этого Леса и его внешний вид тоже.

– Твой тезка придумал… э-э-э… дизайн не только леса, но и кое-чего еще, – сказала Блонди.

Почти то же самое говорил Уильяму вчера смотритель! Что бы это значило?

Они подошли к большому измельчительному комбинату на Двадцатой улице и остались там на час поработать.

– Ты не понял меня, да, малыш Уильям? – спросила Блонди.

– Почему же, я понял. Я понимаю, что все везде разное. И мне этого достаточно.

– Да, наверное, тебе этого достаточно. – И Блонди грустно вздохнула (на измельчительном комбинате измельчали тех горожан, кто уже состарился).

Они зашагали дальше по улицам и переулкам бесконечного Города. Прошли Двадцать первую улицу, Двадцать вторую и Двадцать третью. Даже писака не смог бы описать все те чудеса, что встретились им на пути. Ведь кругосветное путешествие – самое настоящее волшебство.