Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 66)
– Все одно и то же, опять одно и то же, – стонал Уильям у нее на спине.
– Тихо ты, говорун, – отвечала она почему-то с жалостью.
Впереди замаячила Двадцатая улица, и на ней – измельчительный комбинат. Кенди втащила Уильяма внутрь и бросила на бетонный блок.
– Он состарился, – объяснила Кенди работнику комбината. – Ну надо же, какой стал старый и дряхлый!
Так много слов за раз она еще не произносила.
Кенди была девушка без предрассудков и вдобавок сегодня еще не занималась никаким трудом. Поэтому она решила часок поработать на измельчительном комбинате (измельчали здесь, как известно, стариков).
И вот на конвейерной ленте показалась голова Уильяма! Кенди улыбнулась и измельчила его бережно, с несвойственной ей нежностью.
Она бы обязательно сказала какие-нибудь добрые прощальные слова, если бы только была говоруньей.
Хитропалые
Рассказ «Funnyfingers» завершен в феврале 1973 г. и опубликован в брошюре «Funnyfingers and Cabrito» (издательство «Pendragon Press», тираж 750 экз.) в 1976 г. Включен в авторский сборник «Iron Tears» («Железные слезы», 1992).
Предисловие[127]
Спросите поклонников Лафферти, за что они его любят, и получите множество ответов, похожих один на другой. Он заставляет смеяться – нет, громко хохотать. Он демонстрирует удивительные возможности языков – не только английского. Он покажет вам мир (не только этот, но и другие) под таким углом, что все прежде известное вам о литературе перевернется с ног на голову.
Но есть нечто, о чем читатели почти не говорят. Может, потому, что Лафферти редко прибегает к такому приему, а может – потому что это очень и очень больно: он умеет разбивать сердце вдребезги.
«Хитропалые», по сути, рассказ об обреченной любви. И это не спойлер: как часто бывает у Лафферти, он в самом начале дает понять, что ждет читателя. В данном случае мы видим эпиграф об Орфее, – понятно, что автор вряд ли начал бы с этого, если бы далее не ожидалась утрата Эвридики. Затем очень сдержанно, без лишних слов, главная героиня задает вопрос, который позже и приведет ее в любовную ловушку: «Кто я? Что я?» – и читатель получает несколько правдивых ответов. Она – маленькая девочка, очень любопытная и развитая не по годам, а еще она юная представительница дактилей, мифологических существ, тех, кто научил людей работе с железом, арифметике, алфавиту и кто отвечает за буквы, цифры и другие запчасти во всем мире.
С этого момента начинает разворачиваться сюжет, хотя манеру повествования и развязку нельзя назвать классическими. В любом случае Лафферти интересуют далеко не только отношения главных героев, несчастных влюбленных; он исследует отношения всего человечества со своей историей и мифологией, а также собственное предназначение как хранителя и передатчика мифов. Хотя в некоторой области опыт Лафферти ограничивался тем, что он мог узнать от других, он, безусловно, понимал, что в любимом человеке мы любим прежде всего истории, которые вокруг него выстраиваем, глубоко личные мифы, которые также часть вселенной. Но если тот, кого ты любишь, – миф или ты сам – миф, тогда с самого начала всё против вас.
Юные влюбленные из рассказа «Хитропалые» с болью понимают, что наши мифы переживут нас, а самое главное – они переживут своих рассказчиков. Результат – курьезная (и типичная для Лафферти) инверсия легенды об Орфее: не наши истории и мифы остаются позади во тьме, а мы сами. Ореада Хитропалая бежит по анфиладе темных комнат внутри горы, собирая железных псов, железных парней, железную философию. Но на самом деле это нас с вами она собирает. А когда ее игра заканчивается, она разбирает их (нас) и бросает обратно в горшки с деталями. В самом конце мы распадаемся на части, наш век короток, и наше сердце разбито. Но именно Ореада и ее Плутон, воплощенные мифы, будут горько плакать железными слезами.
Хитропалые[128]
1
Орфей сыграл прекрасную мелодию Глюка – и грозный Плутон, царь Аида, залился слезами. Но то были железные слезы.
– Кто я? – спросила однажды Ореада[129] Хитропалая свою маму. – Или, если уж на то пошло, что я?
– Ты наша дочка, – ответила Франсес Хитропалая. – А почему ты спрашиваешь? Ты с кем-то разговаривала?
– Только сама с собой и еще с дядюшками в горе.
– Тогда ясно. Во-первых, милая, ты должна знать: мы тебя очень, очень любим. Не было ничего случайного: мы тебя выбрали, и ты для нас…
– Не волнуйся, мамочка. Я знаю, что я приемная. И уверена, что вы оба меня любите, вы мне все уши об этом прожужжали. Но кто я на самом деле?
– Ты – маленькая девочка Ореада, очень любопытная и развитая не по годам.
– Но я не чувствую себя развитой. Я чувствую себя глупой. Почему я чем-то похожа на папу, а больше ничем и ни на кого? Как мы с папой вообще связаны?
– Вначале вы не были связаны никак. Когда мы с папой поняли, что у нас не будет своих детей, мы начали подыскивать ребеночка. В тебя я влюбилась с первого взгляда, потому что ты похожа на Генри. И Генри влюбился в тебя с первого взгляда, потому что ты похожа на него. Генри всегда был нашим самым любимым человеком – моим и его. Шучу, милая. Хотя нет, не совсем: мой муж так очаровательно ребячлив и эгоцентричен! А теперь беги поиграй на улице.
– Нет, я лучше побегу внутрь горы и поиграю там.
– Но, милая, там так темно, грязно и дымно!
– А на улице, мама, слишком светло и недымно. – И Ореада побежала играть внутрь горы.
Дом Генри Хитропалого, объединенный с мастерской, примыкал к горе, которая располагалась к северу от города и по сравнению с другими горами округа Осейдж была не такая высокая, зато крутая. Генри, отец Ореады, держал мастерскую пишущих машинок. На вывеске, правда, про пишущие машинки ничего не было. Она гласила: «Ремонт дактилографов. Генри Хитропалый».
Та часть дома, которую занимала мастерская, наполовину уходила вглубь горы. Дальше, уже внутри горы, был полутемный склад, а за ним – целая анфилада комнат, где хранились запчасти и всякая всякота. Помещения были совсем темные, с каменными стенами, и чем дальше, тем темнее в них становилось и тем больше они походили на пещеры. Они тянулись одна за другой, и цепочке этой, казалось, нет конца.
В этих черных-черных, темных комнатах стояли горшки и котлы, и в них можно было найти детали и запчасти к любой машине в мире. Главное – знать, в какой горшок сунуть руку. Так говорил Генри Хитропалый.
Ореада бежала вперед в абсолютной черноте – комната за комнатой, коридор за коридором. По пути она выхватывала из горшков и печей разные детали и что-то лепила из них на ходу. Когда она закончила, это что-то вопросительно тявкнуло.
– Что же я забыла? – задумалась Ореада. – Ах да, Расти, у тебя же только одно ухо. Прости, пожалуйста.
Она вытащила второе ухо из горшка со вторыми ушами и побежала дальше, прицепляя ухо на бегу. Наконец железная собака была готова. Теперь она могла лаять и бежать рядом с Ореадой по тоннелям внутри горы.
Такую песенку пела Ореада. Иногда горные дядюшки были заняты – они делали цифры, буквы и другие запчасти для всего мира. Тогда они не могли играть. Но кто-то один всегда приходил, и сегодня это был Келмис. Он сильнее других пропах дымом, но Ореаду это совершенно не раздражало. Тем более что он знал столько историй и был такой веселый, и в нем пылал темный огонь – тот самый, из которого можно слепить все, что угодно. Они веселились и играли весь день до вечера (как бы сказали те, кто живет на свету). Но потом Келмис ушел работать.
А Ореада вместе с железным псом Расти поспешила анфиладой темных комнат обратно в дом. По пути она разбирала пса и возвращала детали на свое место, каждую в свой горшок. В последнюю очередь она бросила собачий лай в горшок для лая, потом пробежала через мастерскую и поспела домой точно к ужину.
– Ох, Ореада, от тебя пахнет дымом и бог знает чем, – вздохнула Франсес Хитропалая. – Почему ты не играешь на солнышке, как другие девочки? Почему не бегаешь по улице с ребятами?
– Я уже делала железного мальчишку, чтобы играть с ним, – ответила Ореада. – Ты не представляешь, что он нес и чем предлагал заняться. Потом я его сто лет разбирала обратно на запчасти. Честное слово, мама, больше никаких железных мальчишек. С ними хлопот не оберешься.
– Тут, Ореада, ты права, насколько помню, – согласилась Франсес. – И откуда ты только берешь эти свои истории?
– Делаю из железа, мама, – совершенно серьезно ответила девочка. – Железо – первооснова всего. Нужные части лежат в горшках в темных комнатах. Остается только соединить их.
– Части твоих историй?
– Ну да.
– Железных историй?
– Вот именно.
– Какая же ты у меня хитроумная, Ореада! Какая у тебя хитрая мордашка и ловкие пальчики! – улыбнулась мама. – А давай-ка ты съешь ужин с железной тарелки и железными ножом-вилкой, а?
– Правда? Побегу сделаю их! – обрадовалась Ореада.
– Тогда заодно сделай и мне такие же, – попросил Генри Хитропалый.
– Нет, Ореада, не надо никуда бежать. Садитесь оба за стол и ешьте ужин, на чем подадут.
Франсес очень любила мужа и дочку, но иногда совершенно их не понимала.
Нельзя сказать, что Ореада росла или взрослела. В школу она пошла в девять лет, но выглядела тогда на четыре или пять. Хотя школа была только для видимости – Ореада и без нее давно все знала.