Рафаэль Лафферти – Дни, полные любви и смерти. Лучшее (страница 67)
Училась она хорошо. Она была особенная девочка, хотя сама того не сознавала. Иногда на уроках она отвечала так, что все столбенели, но никто не назвал бы ее ответы неверными. Какая разница, с какого конца ты начинаешь отвечать? В общем, Ореада была необычная маленькая девочка с хитрой улыбчивой мордашкой, и большинство одноклассников ее любили. А те, кто не любил, боялись. Но разве можно бояться такую хрупкую девчушку, как Ореада Хитропалая? Еще как можно! Потому что она говорила: «Не обижай меня, не то сделаю железного волка, он тебя съест». И ведь сделала бы! Все это прекрасно понимали.
Домашнюю работу Ореада всегда выполняла на отлично. Правда, не совсем по-школьному, как считала мама. Ореада брала учебники и шла в мастерскую отца, потом на склад, а оттуда вглубь горы в черные комнаты с горшками и деталями.
Так пела Ореада. А потом просто брала железные ответы из особых горшков, раскладывала их по предметам и делала оттиски в тетрадях. Все задания оказывались выполненными правильно и к тому же выглядели так, будто она написала их своей рукой. Так она готовила домашние задания – отвечала на вопросы по чтению, литературе и Закону Божьему, решала задачки по арифметике. И всегда без единой ошибки. Потом она бросала железные ответы каждый в свой горшок, и они снова расплавлялись в шлак.
– А ты не думаешь, что это обман? – спрашивала ее мама. – Что, если все остальные дети начнут делать задания так же, как и ты?
– А вот и нет. Они не смогут, потому что у них нет хитрых пальчиков и горячее железо сожжет им руки. Нет, мама, это не обман. Это просто хорошее знание предметов.
– Тогда ладно, – соглашалась Франсес.
На самом деле она очень многого не понимала в своем муже Генри («Он такой мальчишка, совсем мальчик, железный мальчик») и дочери («Она как сова, маленькая сова, железная совушка»). Генри и Ореада не любили дневной свет, но всегда встречали его храбро и стойко, как только могли.
Однажды Ореада застала маму всю в слезах, но в этих слезах была и соль счастья.
– Посмотри. – И Франсес показала дочери валентинку, железную валентинку, которую подарил ей Генри.
Там было железное сердце и стихи из железа:
– Ой, как мило, мама! – восхитилась Ореада.
– Но она же из железа!
– Ага. Знаешь, самые первые в мире стихи тоже были из железа.
– А пятьсот лет? Что это значит?
– По-моему, вполне достойно – после смерти жены выждать пятьсот лет и только потом снова жениться.
– Наверное, ты права, Ореада, – вздохнула Франсес.
Иногда ей приходилось нелегко со своей семьей.
Мастерская приносила Генри приличный доход. Вернее, приличный доход приносила продажа разных деталей из темных комнат, расположенных за мастерской. Продавцы запчастей и другие специалисты по ремонту, причем не только пишущих машинок, приезжали к нему за деталями. Цены он не заламывал, а найти в его закромах можно было все без исключения. Например, приходит какой-нибудь торговец запчастями, смотрит в каталог и называет номер детали трактора, сенокосилки или, допустим, посудомоечной машины. «Минутку», – говорит Генри и отправляется в свои таинственные темные комнаты. Идет и напевает смешную песенку:
И уже через пару секунд, не успеет стихнуть последнее слово песенки, Генри возвращается с нужной деталью, еще горячей, в руках. И он ни разу не ошибся. Будь то комбайны, электродвигатели, «форды», он немедленно приносил именно ту деталь, которая требовалась, – по номеру из каталога, или взглянув на испорченную деталь, или даже просто по описанию. А уж пишущие машинки он чинил лучше и быстрее всех в городе. Генри не стремился разбогатеть, более того, богатство его пугало. Но дела шли на зависть многим, и никто из семейства Хитропалых ни в чем не нуждался.
В шестом классе у Ореады появился парень, сириец по имени Селим Илия, смуглый и красивый. Ей даже казалось, что он, возможно, немного сделан из железа, именно поэтому он ей и понравился. И еще он, похоже, много знал про хитрые пальцы. Так что, решила она, с ним лучше дружить.
– Когда ты вырастешь – ах, Ореада, ты вообще когда-нибудь вырастешь? – я на тебе обязательно женюсь, – прямо и честно заявил Селим.
– Конечно я вырасту. Все когда-нибудь вырастают. Вот только ты не женишься на мне.
– Почему же, совушка моя хохлатая?
– Не знаю. Просто я чувствую, что мы повзрослеем в разное время.
– Тогда расти скорее, малышка с глазами стального василиска, – сказал Селим. – Я обязательно должен на тебе жениться.
Они прекрасно ладили. Селим всячески оберегал и защищал Ореаду. Они на самом деле нравились друг другу. А что дурного в том, что двое нравятся друг другу?
В восьмом классе Ореада сделала открытие. Оно касалось сестры Мэри Дактиль, которая вела уроки рисования. Дело в том, что сестра Мэри Д. выглядела слишком юной.
– Она не может быть такой юной, – поделилась Ореада с Селимом. – Некоторые мифологические животные, которых она рисует, жили очень давно, в глубокой древности. Она, должно быть, очень старая, иначе бы она их не застала.
– Ореада, брось. Она рисует то, о чем читала в книгах или видела на иллюстрациях, – возразил ей Селим. – Или вообще берет из головы.
– Нет, там кое-что совсем не из головы, – возразила Ореада. – Она это не придумала, а видела собственными глазами.
Но открытие заключалось не в этом.
Однажды сестра Мэри Д. рисовала очень быстро и увлеклась – не подумала, что кто-то не менее быстроглазый может следить за ее руками. Но Ореада следила и после занятий осталась поговорить с сестрой Мэри.
– Вы хитропалая, – сказала она сестре Мэри. – Смотрите, у каждого из ваших пальцев по три сустава, как у меня. И двигаются они молниеносно, как и мои. Наверняка вы можете доставать железные детали из горячих котлов и не обжигаться.
– Конечно могу, – подтвердила сестра Мэри Д.
– А вы уверены, что все ваши пальцы такие? – спросила Ореада. – Папа говорит, что на старинном языке наша фамилия обозначает пальцы не только на руках, но и на ногах.
– Конечно уверена, – сказала очень юная сестра Мэри Дактиль и стала снимать туфли и чулки.
В те времена сестры редко стягивали чулки в классных комнатах. Сейчас, конечно, они могут разгуливать повсюду совершенно босые, а порой и полуголые, но, когда Ореада училась в восьмом классе, такое еще не было принято.
Да, пальцы на ногах у сестры Мэри тоже оказались хитроумные. С тремя суставами и быстрые, как взгляд. Этими пальцами она могла делать куда больше, чем обычные люди своими пальцами на руках.
– Скажите, когда вы были молодой… то есть когда вы были девочкой, у вас рядом с домом была небольшая гора или холм? – спросила Ореада.
– Да, и сейчас есть. Внутрь этой горы ведет ход.
– Сколько вам лет, сестра? На вид вы совсем юная и миленькая.
– Мне очень, очень, очень много лет, Ореада.
– Но все-таки?
– Задай мне этот вопрос через восемь лет, Ореада, если, конечно, захочешь.
– Через восемь? Ладно, договорились.
Четыре года старшей школы пролетели как один день. Селим выковал большую железную кривулю, на которой отчеканил: «Селим любит Ореаду». Он явно что-то знал насчет Ореады и железа. Но только пальцы у него были обычные, поэтому чеканку он делал не три секунды, а целых три недели. В общем, много всего произошло за эти четыре года, в основном радостного и приятного, так что об этом рассказывать нет смысла.
Они учились в университете и уже почти закончили его. Ореада по-прежнему выглядела как девяти– или десятилетняя девочка, и это сводило с ума. Они ходили на страшно мудреные курсы. Селим был настоящий гений, а Ореада всегда знала, в каком горшке или котле найти любой ответ, поэтому обоим сулили карьеру исследователей в очень важных областях. Хорошо, когда ты можешь взять в руки глубокое чистое знание в самый момент его рождения; когда можешь видеть будущее, рождающееся в котлах.
– Мы с вами подошли к той точке, когда необходимо создать совершенно новую систему идей и символов, – сказал однажды профессор одного весьма заумного курса. Потом он посмотрел на Ореаду. – Малышка, а ты что тут делаешь? Это университет, здесь занимаются серьезными делами.
– Знаю. Битый год я это слышу каждый день.
– Мы с вами стоим на распутье, как стояло человечество в те времена, когда только появилось понятие «распутье», – продолжил преподаватель. – Если бы это понятие – я сейчас не беру во внимание выбор, отображаемый графически, простыми расходящимися линиями, – не было изобретено, человечество так и осталось бы без всякого выбора, вынужденное принимать действительность такой, какая она есть. Десятки раз человечество уже застревало на тысячу лет в той или иной ситуации именно потому, что не могло сгенерировать ту или иную концепцию. Я подозреваю, что и сейчас мы топчемся с этим на месте именно потому, что не можем помыслить о движении в этой области. Необходима совершенно новая концепция, но я даже не представляю какая.
– Сегодня вечером сделаю, – пообещала Ореада.
– Что, опять в аудиторию забрела малышка? – раздраженно произнес профессор. – Ах да, припоминаю. Она постоянно показывает какую-то бумагу с подтверждением, что ей якобы двадцать один год и что она зачислена на этот спецкурс. Но эта бумага – чепуха. Ты просто маленькая девочка с детскими мозгами.