Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 9)

Он не договорил мысль, даже сам себе. А дым всё так же ел глаза, костер чадил, река Арахтос равнодушно журчала за спиной, а впереди, в полутора стадиях, высились стены Арты – тёмные, молчаливые, и за ними кто-то, возможно, уже знал, сколько их здесь на самом деле.

«Надо было оставаться в Никее. Под любым предлогом», – прошептал Палеолог одними губами, но тут же устыдился своей слабости. Нет, назад дороги не было. Только вперёд – или в пропасть. А Комнин пусть думает что хочет. Главное – чтобы он думал долго. Чем дольше – тем больше шансов, что в его голову закрадётся сомнение. А сомнение, иногда, спасает лучше, чем тысяча копий в руках собственных воинов.

Он подбросил в костёр ещё несколько оливковых прутьев, и пламя взвыло чёрным, маслянистым столбом.

– Господин, – Каллиакис подошёл к нему, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Арахтос в кровавый цвет, – из города прибыл посол. Просит встречи.

Сначала Михаил Палеолог не поверил услышанному. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но потом, кое-как справившись с собой, с солидным видом кивнул:

– Пусть войдёт.

Посол оказался старым священником с выцветшими глазами и дрожащими руками. Он был облачён в поношенную рясу, на груди висел медный крест, вытертый до блеска. Палеолог сразу понял: этот человек – не дипломат, а вестник. Его послали не договариваться, а прощупывать. Напряжение, которое было отпустило на миг византийца, вновь впилось в него изнутри, заставляя корежиться, словно на медленном огне.

– Благослови тебя Господь, военачальник, – прошамкал священник, широко осеняя Михаила крестом. – Деспот Михаил Комнин, повелитель Эпира, шлёт тебе приветствие и спрашивает: с миром ли ты пришёл в его землю?

Палеолог смерил посланника долгим взглядом.

– С миром, – ответил Михаил Палеолог, хотя его рука лежала на рукояти меча. – С миром и со словом от василевса Феодора Ласкариса, который желает своему брату-деспоту здоровья и долголетия.

Священник поморгал, явно не ожидая такой любезности.

– Деспот спросил ещё, – продолжил он, запинаясь, – сколько воинов привёл ты и как долго намерен оставаться в его пределах.

– Скажи деспоту, – Михаил подался вперёд, и старик невольно отшатнулся, – что воинов у меня ровно столько, сколько нужно, чтобы защитить себя. А останусь я ровно настолько, насколько потребуют обстоятельства. И если деспот желает говорить, пусть говорит сам, не прячась за спину священника, которому самое место у алтаря, а не в лагере вооружённых людей.

Старик испуганно закивал и, пятясь, вышел из палатки.

Каллиакис, наблюдавший за сценой из угла, покачал головой:

– Ты оскорбил его, господин. Деспот не простит.

– Я не оскорбил деспота, – возразил Палеолог. – Я оскорбил его посла. А это разные вещи. Если деспот умён, он поймёт. Если нет – тем лучше: глупым врагом управлять проще.

Встреча состоялась на следующий день, не в городе, как ожидал Палеолог, а в поле, на нейтральной полосе между лагерем и стенами Арты. Деспот Михаил II Комнин Дука приехал с пышной свитой – человек тридцать всадников в богато украшенных доспехах, с длинными копьями, на которых развевались алые вымпелы. Сам деспот восседал на белом коне, покрытой попоной с вышитым золотым двуглавым орлом, и лицо его было скрыто под забралом шлема.

Палеолог приехал с тремя – Каллиакисом, фракийцем с обрубленным ухом и ещё одним ветераном, Иоанном Филопоном, чьё лицо было страшно изуродовано ожогами, полученными в сражениях с болгарами. Никаких вымпелов, никакого орла – символа империи. Только остро наточенные мечи… и бесконечная усталость.

– Деспот Михаил, – громко произнёс Палеолог, спешиваясь и склоняя голову ровно настолько, насколько требовал этикет, – великий дука и владыка Эпира, я приветствую тебя от имени василевса ромеев Феодора II Ласкариса.

Деспот не спешился. Он приподнял забрало, и Палеолог увидел лицо – широкое, с крупными чертами, с густой чёрной бородой, в которой уже пробивалась седина. Глаза – тяжёлые, изучающие, с прищуром человека, привыкшего взвешивать каждое слово, прежде чем выпустить его на волю. А в темной глубине этих глаз пряталась и время от времени проскакивала какая-то блестящая дьявольская искорка – похожая на уголь, выпавший из костра в сухую траву: маленький, но способный спалить целый мир, если вовремя не затоптать. Эта искорка появлялась в тот самый миг, когда Комнин будто бы слышал что-то, чего другие не слышали, или знал что-то, чего они знать не могли. Она делала его лицо не просто суровым, а почти зловещим – лицом человека, который давно уже заключил сделку с собственной совестью и ни разу об этом не пожалел.

Он смотрел на Палеолога сверху вниз – не только потому, что сидел на коне, а тот стоял на земле. Было в этом взгляде что-то от смотрителя зверинца, который оценивает, насколько опасен новый зверь, но при этом совершенно не сомневается в крепости прутьев клетки.

Губы под бородой – тонкие, безжалостные – чуть дрогнули. Не улыбка, нет. Скорее, мышечная память о том, как когда-то, в другой жизни, можно было улыбаться по-настоящему.

Шлем на голове деспота сидел плотно, но было видно, что он тяжёл – в этом шлеме, наверное, неудобно поворачивать шею. Но Комнин и не поворачивал. Он вообще не делал лишних движений. Даже плащ – тёмный, дорогой, но уже запылённый – лежал на его плечах так, будто прирос к ним намертво, как чешуя. И руки, держащие поводья: короткопалые, сильные, с выпирающими венами, – руки человека, который не боится ни меча, ни плуга, ни топора палача.

Палеолог вдруг понял: такого не обманешь громкими словами о никейском могуществе. Такой сам придумает десяток способов проверить, врет ли ему собеседник. И если врет – не накажет сразу. Будет смотреть вот так, с высоты коня, с этой дьявольской искоркой в глубине зрачков, и ждать, когда вранье само развяжется узлом у тебя на горле.

– А я думал, – голос деспота оказался низким, раскатистым, похожим на рык старого льва, – что император Феодор пришлёт ко мне посла с цветами и подарками, а не наёмного убийцу с мечом, покрытым кровью моих людей.

– Твои люди напали первыми, – спокойно ответил Палеолог. Он был готов к такому повороту. – В горах. Мои воины только защищались.

– В горах, – деспот криво усмехнулся, – мои люди охраняли свои земли от чужаков. – Он повысил голос: – Ты пришёл с войском, хотя василевс не объявлял мне войны!

– А я и не воюю, – Палеолог развёл руками. – Я выполняю приказ. И приказ таков: убедиться, что Эпир помнит о своей верности ромейской короне. Твой предшественник, Михаил I Комнин Дука, признавал власть Никеи. Твой брат Феодор, да упокоит Господь его душу, опрометчиво короновался императором всех римлян, но поплатился за это слепотой. Ты же, деспот, до сих пор не дал никакой клятвы.

Тяжёлое молчание повисло над полем. Свита деспота зашевелилась, руки скользнули к рукоятям мечей. Люди Палеолога тоже напряглись, готовые в любой миг схватиться за оружие.

Но деспот вдруг рассмеялся – громко, неестественно, словно пытался разрядить обстановку.

– Смелый у тебя язык, никейский пёс, – сказал он, когда смех угас. – За такие слова в моей столице Арте отрезают язык и скармливают его свиньям.

– За такие слова в Константинополе, – Палеолог не опустил глаз, – целуют императорскую туфлю. Но мы не в Константинополе, и ты не василевс.

Деспот сжал поводья так, что побелели костяшки пальцев. На миг Палеологу показалось, что сейчас последует приказ атаковать – и его маленький отряд будет изрублен в куски прямо здесь, под стенами города.

Но вместо этого деспот произнёс:

– Ты не похож на посла, Палеолог. Ты похож на человека, которому нечего терять.

– Мне есть что терять, – ответил Михаил, и голос его вдруг стал тише, доверительнее. – Но я давно понял, что бояться потери – значит уже потерять.

Деспот долго смотрел на него, затем кивнул:

– Будь по-твоему. Я дам клятву верности Феодору Ласкарису. Но не здесь и не сейчас. Приезжай в Арту через три дня. Я устрою пир в твою честь. А пока – убирайся из моего поля. Твои костры коптят и портят воздух, и мои пастухи жалуются, что овцы не могут спокойно спать.

Он развернул коня и, не прощаясь, ускакал в сопровождении свиты. Палеолог остался стоять, глядя ему вслед.

– Он не будет давать никакой клятвы, – прошептал Каллиакис, подходя ближе. – Он просто тянет время.

– Знаю, – ответил Михаил. В глубине его глаз тоже проскальзывали искорки – и тоже почти дьявольские. – Но время – единственное, чего у меня в избытке.

Глава 5. Пир во время чумы

Пир в Арте оказался именно тем, чего опасался Палеолог: хитроумной ловушкой, затянутой драгоценным шёлком и обставленной тяжелыми серебряными блюдами. Деспот Михаил принял его в своём дворце – здании, которое сильно уступало знаменитым константинопольским постройкам, но всё же выглядело внушительно для провинциального Эпира. Мраморные колонны были грубоватой работы, фрески на стенах изображали не библейские сцены, как следовало ожидать, а охоту – диких кабанов, оленей, растерзанных собаками.

– Я человек простой, – заметил деспот, перехватив взгляд Палеолога. – Не люблю всю эту святость. Мне нравится, когда кровь течёт на охоте, и слышится лай охотничьих псов, а не когда священники поют псалмы.