Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 10)

– Вкусы у всех разные, – дипломатично ответил Михаил, садясь на указанное место – почётное, но не слишком: чуть поодаль от деспота, среди его приближённых.

Гостей собралось много – человек пятьдесят, не меньше. Военачальники, местные архонты, несколько священников с жирными лицами и ещё более жирными руками, которыми они уже тянулись к яствам. Вино лилось рекой, слуги сновали с блюдами, на которых дымилось мясо – баранина, козлятина, кабанятина, зажаренная с травами и острыми местными приправами, названий которых Палеолог не знал.

– Ешь, – пододвинул к нему блюдо деспот. – Не стесняйся. В Никее, говорят, голодно. У нас – нет. У нас реки полны рыбой, леса – дичью, а женщины —…

Он не договорил, многозначительно усмехнувшись.

Палеолог ел, но почти не пил. Вино он всякий раз отодвигал в сторону, делая вид, что пригубляет, и незаметно выплёскивая на пол под стол. Каллиакис, сидевший рядом, последовал его примеру, хотя глаза турмарха то и дело с тоской поглядывали на полные чаши.

– Ты не пьёшь, военачальник? – спросил один из эпирских архонтов, толстый мужчина с красным лицом. – Обижаешь хозяина.

Палеолог смерил его взглядом.

– Я пью, когда побеждаю, – ответил Палеолог. – А пока войны не выиграны, вино только мешает.

Архонт не понял, обиделся или сделал вид, что не расслышал, но отстал.

После третьего блюда, когда гости уже изрядно захмелели и разговоры стали громче и откровеннее, деспот подал знак. Музыка смолкла. Слуги убрали остатки яств. В зал вошли танцовщицы – полуголые девушки с бубнами и звенящими золотыми цепочками на бёдрах.

– Тебе нравятся такие зрелища, Палеолог? – спросил деспот, не глядя на него.

– Я предпочитаю смотреть на врага, – ответил Михаил. – Врага видно лучше.

Деспот резко повернулся к нему. В глазах его плясали недобрые огоньки.

– А кто твой враг, военачальник? Эпироты? Татары? Или, может быть, сам василевс?

Вопрос повис в воздухе, как удар плети. Несколько гостей, услышав его, поперхнулись вином. Музыканты замерли, не зная, продолжать играть или бросить инструменты.

– Мой враг, – медленно произнёс Палеолог, – тот, кто не желает Римской империи величия. А таких, как известно, много. И среди татар, и среди эпиротов, и даже среди никейцев.

– Хороший ответ, – деспот откинулся на спинку кресла. – Дипломатичный. – Он пожевал губами: – Я бы даже сказал – слишком дипломатичный для воина.

– Война – это продолжение дипломатии, – пожал плечами Михаил. – Так говорили древние.

– Древние много чего говорили, – деспот махнул рукой, и танцовщицы, поняв жест, начали кружиться быстрее. – Но древние не знали, каково это – сидеть на троне, когда вокруг одни волки. Ты знаешь, Палеолог? Ты ведь тоже из императорского рода. Ты тоже мог бы… претендовать на большее.

Сердце Михаила ёкнуло. Ловушка захлопывалась.

– Я присягнул василевсу Феодору, – твёрдо сказал он громким голосом – так, чтобы слышали все. – И не претендую ни на что, кроме того, что мне положено по праву рождения и службы.

– По праву рождения, – деспот усмехнулся, и в этой усмешке было что-то змеиное. – А что тебе положено по праву рождения, Палеолог? Корона? Или плаха?

В зале воцарилась тишина. Даже танцовщицы замерли, почуяв неладное.

– Деспот, – подал голос Каллиакис, неожиданно набравшись смелости, – Михаил Палеолог прибыл к тебе с добрыми намерениями. Зачем ты испытываешь его?

– Испытываю? – деспот притворно удивился. – Я просто беседую. Разве нельзя поговорить с гостем по душам?

Он поднялся, и все присутствующие тут же вскочили со своих мест – так требовал этикет.

– Но раз мой гость такой неразговорчивый, – продолжил деспот, – я не буду его мучить. Завтра утром мы обсудим условия клятвы. А пока – отдыхайте. Вам отвели особые покои, предназначенные для самых дорогих гостей.

Он хлопнул в ладоши, и слуги с факелами проводили Палеолога и его спутников из зала. Палеолог заметил, что танцовщицы сразу исчезли – словно их ветром сдуло. Этим девушкам с золотыми цепочками, так соблазнительно обвивавшими их бедра, явно предназначалась какая-то роль – но только он не мог определить, какая именно.

Палеолог краем глаза успел уловить, как одна из них, та, что была выше других, с длинной косой с каштановым отливом, перекинутой через плечо, бросила на него быстрый взгляд – не прощальный, нет, скорее, изучающий. Так смотрят на человека, чьё имя уже вписано в список, но ещё не зачёркнуто. В следующее мгновение все они скользнули за резную дверь в северной стене – бесшумно, словно тени, хотя золотые цепочки при движении должны были звенеть. Но не зазвенели.

«Они прекрасно обучены, – понял Палеолог. – И им платят не только за танец».

Он вспомнил их руки – мягкие, с длинными пальцами, без мозолей. Не лучниц, не мечниц. Но кто сказал, что оружие должно быть из железа? Ласковое слово, поданное вовремя кубок с вином, случайно оброненное в разговоре имя – всё это иногда пробивает стены крепче тарана.

Он подумал о том, что эти женщины, наверное, не раз появлялись в покоях чужих властителей – как подарки, как послы, как награда. А наутро те властители просыпались с тяжёлой головой и странной уверенностью, что договориться с Эпиром – это и в самом деле выгодно. Или, наоборот, просыпались с кинжалом в груди – если ласковое слово не срабатывало.

По широкой мраморной лестнице, ведущей во внутренний двор, Палеолог спускался в тяжёлом молчании. Стук его собственных сапог казался слишком громким – почти неприличным после той тишины, с которой исчезли танцовщицы. Где-то за стеной, в дворцовой конюшне, тихо заржала лошадь. Ночь стояла влажная, звёздная, но Палеолог не поднял головы к звёздам – он смотрел под ноги, механически переставляя их со ступени на ступень, и думал.

«Если они уже знают, кто я, – то знают и то, что у меня нет второго отряда. И тогда их роль...»

Он не договорил. Спутники шли следом – Ливадарий, ещё несколько воинов; все хмурые, растерянные. Им тоже не понравились танцовщицы. Им тоже показалось странным, как легко и быстро те исчезли, едва деспот хлопнул в ладоши.

У выхода, под аркой, стоял старый слуга с фонарём. Лицо у него было такое, словно он ничего не видел и не слышал – идеальная маска придворной пустоты. Но Палеолог заметил, как его пальцы, держащие фонарь, чуть заметно дрожат. И понял, что старик знает больше, чем говорит. И что танцовщицы сейчас, вероятно, уже докладывают кому-то о каждом жесте, каждом взгляде никейского гостя.

«Мы здесь как рыбы в садке, – подумал Палеолог, вдыхая сырой ночной воздух. – И золотые цепочки на бёдрах – это не украшение. Это сети. Только не железные, а шёлковые. Из таких не вырвешься».

Когда они остались одни в отведённых им комнатах – маленьких, душных, с зарешеченными окнами, – Каллиакис прошептал, тревожно оглядываясь по сторонам:

– Это ловушка, господин. Он не отпустит нас живыми.

– Возможно, – равнодушно ответил Палеолог, усаживаясь на жёсткое ложе – хотя и покрытое дорогими шелковыми простынями, окрашенными в ярко-голубой цвет при помощи квасцов – основного источника богатства Эпира и его главного экспортного товара, за который они долгие годы сражались с венецианцами и генуэзцами. – Возможно, он нас убьёт. Но не сегодня. Сегодня ему нужно что-то другое.

– Что же? – Глаза Георгия Каллиакиса округлились

– Время, – повторил Палеолог свою любимую мысль. – Оно нужно ему точно так же, как и мне. – Его глаза сузились: – И посмотрим, чьё время пробежит быстрее.

Глава 6. Клятва, которой не было

Деспот Михаил II Комнин Дука оказался мастером откладывать неизбежное. Утро следующего дня не принесло никаких переговоров – деспот, как доложили слуги, «почувствовал недомогание» и не мог принимать гостей. Вместо этого Палеологу предложили осмотреть Арту – её укрепления, рынок, увенчанный большим куполом собор Святого Димитрия, где монахи с подозрением косились на никейских воинов.

– Он тянет время, – в который уже раз прошептал Каллиакис, когда они стояли у соборных дверей, разглядывая мозаику, изображающую Страшный суд. – Зачем?

– Может быть, ждёт подкрепления, – ответил Палеолог, хотя сам не верил в это. Эпир был слишком слаб, чтобы открыто воевать с Никеей – даже с такой жалкой никейской армией, какая была у него. – А может быть, ждёт, что я сам совершу ошибку.

– Какую?

– Например, попытаюсь бежать. Или убью кого-нибудь из его людей. – Палеолог задумался и проронил: – Или выпью его отравленное вино.

Каллиакис побледнел:

– Отравленное? Вы думаете, он…

– Я ничего не думаю, – оборвал его Палеолог. – Я просто предполагаю. И поэтому не пью.

Однако на третий день деспот всё же объявился – с новым лицом, новыми улыбками и новыми обещаниями.

– Прости, военачальник, – сказал он, пожимая Палеологу руку с такой силой, словно хотел раздавить кости, – нездоровье проклятое. Старость, знаешь ли.

– Тебе ведь нет ещё пятидесяти? – приподнял бровь Михаил.

– Пятьдесят – это уже старость, – деспот вздохнул. – Для правителя.

Они уселись в тронном зале – на этот раз без пиров, без музыки, только несколько советников деспота и писцов, записывавших на пергаменте каждое слово.

– Итак, – начал деспот, – чего именно хочет василевс?

– Верности, – ответил Палеолог. – Клятвы, что Эпир не будет поднимать мятежей, не будет воевать против Никеи. И не будет заключать союзов с латинянами без ведома василевса.