Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 12)

– Спал, – соврал Палеолог. – Но сны были плохие.

– Плохие сны – к хорошему дню, – философски заметил Ухорван и сплюнул сквозь зубы. – Моя бабка всегда так говорила.

Двор постепенно заполнялся народом. Архонты, священники, купцы, простые горожане, которым разрешили посмотреть на церемонию – деспот хотел, чтобы его величие видели все. В глубине двора, на возвышении, стоял деревянный дубовый трон, покрытый пурпурной тканью – дешёвое подражание константинопольскому величию, но для Эпира и такое сходило за роскошь.

Деспот Михаил II Комнин Дука появился с опозданием – больше чем на час. Он был облачён в расшитый золотом далматик, на голове – золотой венец, на шее – тяжёлая цепь с рубинами. Свита его насчитывала не менее сотни вооружённых людей – значительно больше, чем было у Палеолога. И все они, Михаил заметил, имели при себе мечи, а не церемониальные кинжалы.

– Дорогой гость, – деспот распростёр объятия, подходя к Палеологу. – Сегодня великий день. Сегодня Эпир и Никея скрепят свой союз навеки.

– Навеки – долгий срок, – ответил Михаил, пожимая протянутую руку. – Дай Бог, чтобы мы оба его пережили.

Деспот усмехнулся, но глаза его остались холодными. Ледяными.

Церемония началась по всем правилам. Священники пропели псалмы, дьяк зачитал длинное вступление о единстве ромейского народа, об общей вере, об общей судьбе. Палеолог слушал вполуха, ощущая, как пергамент жжёт грудь через ткань хитона. Где-то на середине чтения он заметил движение в толпе – два десятка вооружённых людей деспота незаметно перекрыли выход со двора. Другие рассредоточились вдоль стен, заняв места лучников.

Ловушка захлопывалась.

– А теперь, – провозгласил деспот, когда чтение закончилось, – я, Михаил Комнин Дука, деспот Эпира, перед лицом Господа и этих свидетелей приношу клятву верности…

Он не договорил. Палеолог шагнул вперёд и вытащил пергамент.

– Не надо клясться, деспот, – громко сказал он, так чтобы слышали все. – Ты уже дал клятву. Три дня назад. Своей подписью и своей печатью.

Деспот замер. В его глазах мелькнуло недоумение, затем удивление, затем – ярость.

– Что ты несёшь, никейский пёс? – прошипел он. – Я ничего не подписывал.

– А это? – Палеолог развернул пергамент, показывая его сначала деспоту, затем толпе. – Это разве не твоя подпись? Не твоя печать?

Деспот побледнел. Он узнал печать. Он узнал даже подпись – искусно подделанную, но настолько похожую, что отличить мог только он сам. Но толпа не знала почерка деспота. Толпа видела печать – священную, неприкосновенную. И подпись красными чернилами, скрепляющую волю владыки.

– Это… это подлог! – закричал деспот. – Кто-то украл мою печать! Стража! Взять его!

Стража двинулась вперёд, но Палеолог не отступил.

– Подлог? – переспросил он, повышая голос. – А может быть, ты просто хочешь нарушить клятву, деспот? Которую ты уже начал произносить здесь перед всеми? Может быть, ты – клятвопреступник, который не боится ни Бога, ни людей?

В толпе зашумели. Клятвопреступление – страшное обвинение для христианского правителя. Даже самые верные сторонники деспота заколебались.

– Я не клятвопреступник! – взревел деспот, хватаясь за меч. – Это ты – лжец, Палеолог! Ты пришёл погубить Эпир! Ты – пёс Ласкариса, который хочет отнять нашу свободу!

– Свободу? – усмехнулся Михаил. – Какую свободу, деспот? Свободу грабить своих же крестьян? Свободу воевать с болгарами, которые вас же и разбили в пух и прах при Клокотнице? Свободу гнить в забвении, вне веры наших предков, пока латиняне правят в Константинополе?

Деспот выхватил меч.

– Заткнись! – заорал он. – Заткнись, или я…

– Или ты что? – Палеолог тоже обнажил клинок. – Убьёшь меня? Убей. Но знай: убивая посла, ты убиваешь последний шанс Эпира на мир с Никеей. Василевс Феодор никогда не простит тебе этого!

На секунду воцарилась тишина. Все смотрели на двух мужчин – деспота в золоте и пурпуре, и никейского военачальника в поношенных тусклых доспехах. А потом кто-то из толпы крикнул:

– Печать! На пергаменте печать! Деспот поклялся!

– Поклялся! – подхватил другой.

– Клятву дал – выполняй!

Деспот заметался. Он понимал, что если сейчас отдаст приказ атаковать, часть его людей не подчинится – слишком велик грех клятвопреступления. Но если он уступит, то потеряет лицо перед всей Артой.

Он выбрал третье – безумное, жестокое, непоправимое.

– Рубите всех! – заорал он. – Всех никейцев! Никого не щадить!

Глава 8. Кровь во дворе

Первый удар пришёлся на Ухорвана. Копьеносец деспота, здоровенный детина с лицом, сильно изъеденным оспой, вонзил копьё фракийцу прямо в живот – так глубоко, что остриё вышло из спины. Ухорван охнул, схватился за древко, но не упал – вместо этого он рванулся вперёд, по живому мясу насаживаясь на копьё ещё глубже, и рубанул мечом по голове нападавшего. Копьеносец рухнул с разрубленным черепом, а Ухорван, шатаясь, сделал ещё два шага и осел на колени, заливая камни кровью.

– К бою! – закричал Палеолог, отбивая удар сразу двух мечников. – К бою, братья! За империю! За нашу православную веру!

Сорок семь никейцев против сотни эпиротов – шансов не было. Но шансы вообще редко бывают на стороне правых. Правые просто умирают чуть медленнее, успевая забрать с собой больше врагов.

Палеолог рубился, как одержимый. Его меч из египетской стали пел смертную песню, разрубая кожаные и железные доспехи, ломая кости, разбрызгивая кровь во все стороны. Он не считал убитых – счёт был не для него, счёт вели ангелы, спустившиеся с небес посмотреть на эту бойню. Он просто двигался, уклонялся, парировал и атаковал – снова и снова, пока мышцы не начали гореть огнём, а дыхание не превратилось в хриплый, надсадный кашель.

Рядом бился Каллиакис – тот самый тощий, вечно дрожащий турмарх, который ещё вчера боялся собственной тени. Он дрался отчаянно, не слишком умело, но с такой неподдельной яростью, что враги шарахались от него, принимая за безумца. Кровь текла по его лицу из рассечённой брови, но он не замечал – только выкрикивал какие-то бессвязные проклятия и размахивал мечом, словно смертной косой.

– В круг! – скомандовал Палеолог, заметив, что их оттесняют к стене. – В круг, спиной друг к другу!

Никейцы сомкнулись, образовав живое кольцо. Теперь эпироты не могли зайти с тыла – каждый удар приходился в щиты и мечи, ощетинившиеся во все стороны. Это было единственное, что спасло их от немедленного уничтожения.

– Где деспот? – прохрипел Палеолог, оглядываясь.

Деспот Михаил Комнин исчез. Его не было ни среди сражающихся, ни на возвышении. Трон пустовал, пурпурная ткань валялась на земле, истоптанная сапогами.

– Сбежал, гад, – выдохнул кто-то из никейцев. – Свинья жирная…

– Сбежал или бросился за подмогой, – поправил Палеолог. – Держите строй! Не расступаться!

Бой продолжался ещё четверть часа. Эпироты, лишённые командования, дрались неорганизованно, наскоками, и каждый раз откатывались назад, натыкаясь на ощетинившийся строй никейцев. Но и ряды никейцев тоже таяли – один за другим падали воины, пронзённые копьями или стрелами, и их места в кругу занимали живые, и круг становился всё меньше, а груда тел вокруг – всё выше.

Палеолог краем глаза заметил священника – того самого, что принёс ему пергамент. Старик стоял у колонны, прижимая к груди крест, и его губы шевелились в безмолвной молитве. Вокруг него кипела битва, но ни один меч не коснулся его – словно сам Господь поставил невидимую стену между ним и безумием.

«Молитесь, святой отец, – подумал Михаил, отбивая очередной удар. – Молитесь – может быть, Господь услышит нас сегодня».

Но Господь сегодня, видимо, был занят более важными делами…

В какой-то момент – Михаил потерял счёт времени – перед ним вырос новый противник – высокий, плечистый, в полном железном доспехе, с большим норманнским мечом, который он держал обеими руками. Глаза воина смотрели холодно и спокойно – этот ничего не боялся, этот убивал профессионально, без лишних эмоций.

– Я – Торстейн из Уппсалы, – представился он. – Командир шведских наёмников деспота. Ты хорошо дрался, никеец. Но сейчас умрёшь!

Палеолог не ответил – он только крепче сжал рукоять меча.

Они сошлись с такой силой, что искры посыпались из-под клинков. Торстейн был сильнее – это чувствовалось с первых секунд. Каждый его удар заставлял Михаила прогибаться, отступать, искать опору. Норманнский меч гудел в воздухе, как рассерженный пчелиный рой, а египетская сталь Палеолога, хоть и была острее, не могла соперничать с огромной железной массой.

– Слаб, – усмехнулся Торстейн, нанося удар за ударом. – Все вы, никейцы, слабы. Сидите в своей конуре и боитесь высунуть нос. А мы воюем. Мы убиваем.

Он сделал выпад, и Палеолог, не успев уклониться, получил удар по левому плечу. Кольчуга выдержала, но рука онемела – меч едва не выпал из пальцев.

– Ещё один, – прищурился Торстейн, занося меч для последнего удара, – и твоя голова украсит стену деспота.

И в этот момент случилось чудо.

Каллиакис, тот самый тощий, ничтожный Каллиакис, которого Палеолог считал подлым шпионом и трусом, бросился между ними, принимая удар на себя. Норманнский меч вошёл ему в бок – глубоко, по самую рукоять. Каллиакис вскрикнул – тонко, по-детски – и рухнул на камни, обливаясь кровью.

Но это мгновение оказалось решающим. Торстейн, отвлёкшись, оставил открытой шею – и Палеолог не упустил шанса. Его меч, описав короткую дугу, вонзился точно в незащищённое горло наёмника из далекой Швеции.