Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 13)

Торстейн захрипел, инстинктивно схватился за рану, выронил свой огромный меч и рухнул на колени. Кровь хлестала из перерубленной сонной артерии, заливая доспехи, камни, лицо Палеолога. Через несколько секунд командир наёмников замер, скорчившись, как огромная, сломанная кукла. Вся его сила ушла в небытие – туда, откуда нет возврата.

Смерть Торстейна деморализовала эпиротов. Они отступили – сначала на шаг, потом на десять, потом побежали, бросая оружие и щиты. Никейцы не преследовали – у них не было сил.

Палеолог опустился на колени рядом с Каллиакисом.

– Зачем? – спросил он, глядя в бледное, залитое кровью лицо турмарха. – Зачем ты это сделал?

Каллиакис открыл глаза – мутные, уже почти ничего не видящие.

– Вы… вы не пёс, господин, – прошептал он. – Вы… вы император… настоящий… а я… я просто хотел… чтобы вы знали…

Он не договорил. Глаза его остекленели, голова упала набок.

Палеолог закрыл ему веки. Собственной рукой. Как брату.

Глава 9. Победа ценою в жизнь

Деспота Михаила Комнина нашли в винных погребах дворца – он сидел среди огромных бочек, обняв массивный глиняный кувшин с вином, высотой почти в рост человека, и дрожал крупной, истеричной дрожью. Один из его слуг, тоже укрывшийся в подвале, указал никейцам место, и через десять минут деспот Эпира стоял на коленях перед Палеологом, грязный, мокрый от пролитого вина, без венца и без цепи.

– Не убивай меня, – бормотал он, глядя в пол. – Не убивай, Палеолог. Я сделаю всё, что захочешь. Я подпишу любую клятву. Я признаю власть Ласкариса. Я… я отдам тебе половину казны. Только не убивай!

Палеолог смотрел на него сверху вниз и чувствовал не триумф, а глухую, давящую тоску.

Когда-то этот человек был воином. Когда-то он сражался с латинянами, с болгарами, с албанцами, с собственными братьями. Когда-то он мечтал о величии Эпира. А теперь он сидел в подвале среди винных бочек и просил пощады, как последний трус.

– Встань, – сказал Палеолог. – Я не убиваю безоружных.

Он помог деспоту подняться – тот шатался, не в силах держаться на ногах, и пришлось подхватить его под локоть.

– Ты убил моих людей, – продолжил Михаил, глядя ему прямо в глаза. – Ты пытался убить меня. Ты предал клятву, которую дал – пусть и не по своей воле, но дал. По законам Римской империи, я имею право казнить тебя на месте.

Деспот побледнел ещё сильнее, если такое было возможно.

– Но я не сделаю этого, – сказал Палеолог. – Потому что твоя казнь не вернёт моих воинов. Потому что Эпиру нужен правитель, а не мученик. И потому, что я устал. Устал убивать.

Он отпустил деспота, и тот снова рухнул на колени.

– Ты подпишешь клятву. Прямо сейчас. При свидетелях. Ты передашь Никее три крепости на границе – Бербениак, Хариор и Лентианы. Ты отдашь мне заложников – своего старшего сына Никифора и двенадцать архонтов. И ты выплатишь дань за пять лет – в серебре и золоте, полновесными монетами, без обмана.

Деспот молча кивал, не поднимая глаз.

– И помни, – добавил Палеолог, наклоняясь к самому его уху, – если ты нарушишь хоть одно условие, я вернусь. И в следующий раз я не буду разговаривать. Я привезу с собой огромную армию – не сорок семь воинов, а четыре тысячи. И сотру Эпир с лица земли так, что даже пыли не останется.

– Я понял, – прошептал деспот. – Я всё понял.

Церемония подписания клятвы прошла в пустом зале, без толпы, без музыки, без пира. Только Палеолог, деспот, три высокопоставленных эпирских священника и несколько писцов, которые заносили условия в тяжёлые свитки. Деспот подписал всё, что требовали – даже не читая, даже не глядя.

Когда пергамент был скреплён печатью – настоящей, а не украденной, Палеолог вышел во двор.

Там, где утром кипела жизнь, теперь лежали мёртвые. Сорок семь никейцев стали двадцатью тремя. Ухорван лежал лицом вниз, его меч так и остался зажатым в мёртвой руке. Каллиакис, с его детским лицом и нелепой храбростью, был укрыт чьим-то плащом – кто-то из воинов позаботился о нём, несмотря на усталость и раны.

– Мы победили, господин, – сказал один из оставшихся в живых, подходя к Палеологу. – Вы привели нас к победе.

Палеолог покачал головой.

– Я привёл вас к смерти, – ответил он. – А победили те, кто остался лежать.

Он подошёл к телу Каллиакиса, опустился на колени и снял с шеи турмарха медный крестик – тот самый, что тот всегда носил под доспехами.

– Прощай, Георгий, – тихо сказал Михаил. – Ты был никудышным шпионом. Но хорошим человеком. Наверное, это важнее.

Он поднялся, сунул крестик за пазуху, рядом с пергаментом, и повернулся к воинам.

– Заберите тела убитых, – приказал он. – Мы похороним их здесь, на эпирской земле. Чтобы они помнили, чем мы заплатили за эту победу.

– А как же клятва? – спросил кто-то. – Как же дань, заложники?

– Клятва уже принесена и подтверждена святыми отцами Эпира. Заложников возьмём с собой. Дань деспот пришлёт позже. А если не пришлёт – я, как и обещал, вернусь. – Он помолчал. – Но сначала мы вернёмся в Никею. И я скажу василевсу Феодору, что его поручение выполнено. Эпир снова наш. Ценой в двадцать четыре жизни. И одной души, которую, надеюсь, Господь примет с миром.

Глава 10. Возвращение. Мёд и полынь.

Обратный путь через Пиндские горы был ещё тяжелее, чем дорога туда. Раненые стонали, здоровые тащили на себе убитых – Палеолог отказался оставлять тела в Эпире – они должны были упокоиться на никейской земле. Дожди размыли тропы, и несколько раз пришлось буквально прорубаться сквозь заросли, которые за месяц, пока их не было, сомкнулись плотной колючей стеной, словно не желая выпускать незваных гостей.

Но они шли. Шли, потому что Палеолог шёл впереди. Шли, потому что он обещал – каждому, кто выживет, – земли и награду. Шли, потому что империя, пусть и больная, пусть и раздробленная, стоила того, чтобы за неё умирать.

Когда на горизонте показались стены древней Никеи, один из воинов – совсем молодой, с перевязанной головой – заплакал. Плакал тихо, по-детски, размазывая слёзы по грязным щекам.

– Живы, – прошептал он. – Мы живы, господин.

Палеолог положил руку ему на плечо.

– Живы, – подтвердил он. – Но не забывай тех, кто не вернулся. Они смотрят на нас сейчас с небес. И видят: мы не подвели их.

Город встретил их настороженно. Весть о победе опередила Палеолога – гонцы, посланные вперёд, уже рассказали о битве при Арте, о гибели Каллиакиса, о пленении деспота, о принесении им присяги на верность василевсу и Никейской империи. Но весть была странной, неполной – никто не мог понять, то ли Палеолог герой, заслуживший триумф, то ли авантюрист, едва не погубивший армию.

Поначалу вести из Эпира принесли василевсу Феодору II Ласкарису непривычное, почти забытое ощущение – радость. Не ту тщательно выверенную, демонстративную радость, которую он изображал на приёмах иностранных послов, а живую, искреннюю, почти мальчишескую.

– Эпир наш, – повторял он, расхаживая по своим покоям, и слуги, слышавшие это, шептались, что василевс наконец-то обрёл покой. – Мы вернули Эпир! Мой отец не смог, а я смог!

Он даже приказал выдать Палеологу награду раньше, чем тот вернулся в Никею – десять фунтов золота, парадные доспехи, украшенные серебряной инкрустацией, и почётную грамоту, в которой называл его «вернейшим из верных, столпом империи и мечом ромеев».

Придворные, разумеется, поддакивали. Кто же откажется поддакнуть императору, когда он в хорошем расположении духа? Великий логофет Георгий Акрополит (тогда ещё не министр, а только один из многих советников) рассыпался в комплиментах, превознося военный гений Феодора, который «сумел выбрать правильного человека в правильное время». Протостратор Андроник Каллиакис – дядя того самого Георгия Каллиакиса, что погиб в Эпире, – наливал себе чашу за чашей и пил за здоровье василевса, хотя в глазах его плескалась мутная, тяжёлая печаль по племяннику, которого он считал не героем, а дураком, бросившимся под чужой меч.

Но радость василевса оказалась недолгой, как весенний снег под апрельским солнцем.

Первая трещина появилась, когда Палеолог, вернувшись в Никею, отказался от пышного триумфа, который ему предлагали.

– Зачем мне триумф, государь? – сказал он, стоя перед Феодором в своих запылённых, иссечённых доспехах. – Я не завоевал новых земель. Я только вернул то, что и так принадлежало империи. И заплатил за это кровью. Триумф – для побед, а это была не победа. Это было выживание.

Феодор тогда промолчал, но в душе его шевельнулось что-то нехорошее, какое-то смутное подозрение. Почему Палеолог отказывается от славы? Почему не хочет, чтобы народ видел его на колеснице, в лавровом венке, с золотым венцом над головой? Может быть, потому, что он уже считает себя выше таких обычных почестей? Может быть, он метит выше?

– Скромничает, – заметил как-то за ужином Димостенис Скутариот Палеолог – дальний родственник Михаила, которого тот пристроил в столице и помог сделать быструю карьеру, подливая масла в огонь. – Слишком скромничает. Мне это не нравится, государь. – Он помолчал и бросил ядовито: – Человек, который отказывается от награды, либо святой, либо замышляет нечто большее.

– Или просто устал, – поспешно возразил Акрополит, но его голос утонул в хоре голосов, которые дружно подхватили тему.

– А вы слышали, как он разговаривал с василевсом? – шептались в коридорах. – Без страха, без трепета. Как с равным.