Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 15)

Смотритель тюрьмы застыл. Сказанное Сотирихом совершенно меняло дело. Если он не врет, и действительно передал донос в канцелярию василевса, то его нельзя трогать. Наоборот, его надо даже охранять! Ведь василевсу точно не понравится, если что-то случится с человеком, который готов свидетельствовать о колдовстве против его священной особы. И встречу со стратигом Фессалоник, Полидевком Синкеллом, надо устроить как можно скорее.

Впрочем, когда смотритель тюрьмы добрался до роскошного беломраморного дворца стратига, и доложил о происшествии во временной его попечению тюрьме, Полидевк Синкелл посмотрел на него так, как смотрят на вошь – грязную ничтожную вошь, которую только и следует что раздавить большим пальцем:

– Этим делом займется чиновник моей канцелярии. А сейчас проваливай!

И он посмотрел на смотрителя так, что тот исчез быстрее, чем исчезают капельки воды на раскаленной сковородке.

Чиновник канцелярии стратига не стал вызывать Сотириха Хониата к себе, а пришел в его маленькую грязную камеру, где Сотирих скрючился на охапке вонючей соломы. Острые, глубоко посаженные глаза чиновника внимательно оглядели внутренности камеры, потом сфокусировались на лице Сотириха.

– Я слушаю. Говори все, что знаешь. – Тон чиновника был безразличным – но внимательный слушатель мог бы различить в нем нотки тщательно скрытой брезгливости.

Однако если чиновник рассчитывал смутить Сотириха, или вывести его из равновесия, то он просчитался – Сотирих был готов к расспросам и собирался выложить все, что в его воображении успело сложиться в стройную и предельно зловещую картину.

– Я служил под началом этого архонта, Михаила Палеолога, в Конийском султанате владыки Кейкавуса, – мрачно начал он. – Мы обе сбежали из Никейской империи – каждый по своим причинам. Но если я с первого же дня осознал страшную ошибку, которую совершил, и делал все, чтобы только вернуться обратно, то Палеолог вел себя иначе. Его служба у султана Кейкавуса была не просто наёмничеством.

– А чем же? – лениво поинтересовался чиновник. – Он что, собирал сведения о продавцах “почти бесплатного” оливкового масла, чтобы потом предложить его никейским купцам?

Сотирих скрипнул от досады зубами. Этот хлыщ, этот проклятый чиновник из канцелярии стратига был вовсе не так прост! Похоже, что всем этим мерзавцам, что сидели на службе в беломраморном дворце стратига, не просто так платили повышенное жалованье! «С ним надо держать ухо востро», – мрачно подумал про себя Сотирих Хониат. Но отступать ему было уже некуда…

Сотирих изобразил на своем грязном лице усмешку:

– Если он и интересовался маслом, то исключительно с магическими целями. – Он посмотрел чиновнику прямо в глаза: – Дело в том, что Михаил Палеолог, находясь в Конии, вступил в тайный союз с персидскими магами. Я сам видел это. А сделал он это потому, что… – Сотирих выдержал эффектную паузу и бросил прямо в лицо собеседнику: – …что искал способ обрести верховную власть. Но не военным путём, не как удачливый военачальник или полководец – а через «гоетию», вызывание демонов.

– Через вызывание демонов, – словно механизм, повторил чиновник. – Ты видел это, Сотирих? Ты видел демонов?

– Почему вы об этом спрашиваете? – окрысился Сотирих Хониат – в то время, как его мозг лихорадочно соображал.

– Но ты же сказал – «я сам видел это». Вот я и спрашиваю, – бесстрастно проговорил чиновник.

Сотирих задумался. Точнее, сделал вид.

– Нет, самих демонов я не видел, – протяжно произнес он. – Но однажды под стенами крепости, где мы стояли лагерем против монголов, Палеолог отлучился в степь вместе с каким-то безбородым старцем в чёрной повязке на голове. Я, движимый подозрением, проследил за ним. Ночь была лунная, и все было хорошо видно. Они начертили круг, крысиными кишками соединили его с трупом сокола, и старец что-то зашептал на варварском наречии. Наутро Палеолог вернулся в лагерь и сказал, чтобы мы готовились к битве. Но он был очень веселым и довольным и сказал, что битва будет легкой для нас. Ему никто не поверил – думали, что он просто подбадривает нас, хотя монголов было очень много, и мало кто надеялся выйти из этой битвы живым. Но в тот же день монгольский отряд, который должен был нас уничтожить, внезапно рассыпался и бежал – хотя не было ни ветра, ни другой причины. И мы даже не успели изготовиться к битве и встать в строй, чтобы пойти против него. – Он сделал красноречивый жест рукой в воздухе: – Что это, как не колдовство?

Чиновник пожевал губами:

– Да, что-то есть похожее. – Он смерил взглядом Сотириха. – Хорошо, я доложу своему начальнику. Он распорядится, что делать с тобой.

Поздно вечером в камеру к Сотириху вбежал смотритель тюрьмы с двумя стражниками.

– Собирайся! – Нагнувшись к Сотириху, смотритель дернул его за руку. – Сейчас тебя отвезут в императорскую канцелярию. Смотри, веди себя там правильно, и честно отвечай на все вопросы, которые тебе зададут! Без малейшей утайки!

Сотирих с презрением посмотрел на него и подумал: «Я уж сам разберусь, как вести себя! Не твоего собачьего ума дело, презренный выродок!»

Но вслух он ничего не сказал – собачиться со смотрителем тюрьмы было еще рано. Может быть, он сделает это когда-нибудь потом – когда его план сработает. И он получит и свободу, и деньги, и хорошую должность. Что-то подсказывало Сотириху, что все будет именно так.

Хониата вывели на улицу. Он поежился от пронзительного ветра и от свежего воздуха – в отличие от тюрьмы, на улице не пахло гнилой соломой и не воняло человеческими испражнениями и крысиным пометом.

Стражники посадили его в скрипучую деревянную повозку. Один из них накинул на голову Хониата плотную рогожу, с силой ткнул его в бок:

– Не высовывайся! И не глазей по сторонам! Никто не должен видеть тебя – и ты тоже не должен ничего видеть. Понял, дурень?

«Мы еще поглядим, кто окажется дурнем, а у кого голова работает дай Боже!» – мстительно подумал Сотирих.

Повозка тронулась. Дорога была неровной, и Сотириха постоянно подбрасывало вверх – после чего он падал вниз, и доски повозки больно впивались ему то в бок, то в правое колено. Но он стоически молчал, не подавал голоса. Он понимал, что сейчас будет решаться его судьба. В самом прямом смысле этого слова.

Примерно через полчаса повозка остановилась. Сотириха Хониата грубо выдернули за плечо, мешковина сползла с головы, и он, прищурившись, увидел не беломраморный дворец, какой он ожидал, а массивные, окованные полосками ржавого железа ворота в глухой стене из тёсаного камня. Никакой парадности. Только запах сырости, старой кожи и дерева от ближайших солдатских казарм и – чуть дальше – ладана из дворцовой часовни.

– Где мы? – сипло спросил Сотирих.

Стражник вместо ответа толкнул его в спину. Ворота открылись без скрипа – их явно часто смазывали, чтобы никто снаружи не слышал, кто входит и выходит.

Внутренний двор оказался тесным, вымощенным серыми плитами, кое-где проросшими мхом. По периметру тянулись узкие окна-бойницы с решётками. Ни фонтанов, ни мраморных львов, ни пёстрых мозаик – только голый служебный двор императорской канцелярии. Сотирих понял, что его привезли не к парадному входу, а чёрным ходом – как вещь, которую не принято показывать.

Его провели через низкую дверь в длинный коридор со стрельчатым сводом. Стены здесь были покрыты тёмной краской, кое-где облупившейся. Горели только два масляных светильника на железных кронштейнах – света хватало ровно на то, чтобы не споткнуться о ступеньку. Воздух спёртый, тяжёлый, пахло воском, чернилами и ещё чем-то кислым – как в помещении, где месяцами не проветривали.

– Канцелярия паракимомена, – шепнул один из стражников второму, но Сотирих услышал.

Но дальше все переменилось. Два поворота коридора – и Сотириха втолкнули в огромную приемную.

Приёмная поразила Сотириха контрастом. Вместо сырого коридора – просторная комната с мраморным полом – холодным, но чистым, высоким резным потолком и тремя узкими окнами из настоящего стекла. Такие стекла были настоящей редкостью – редкостью даже для царского дворца. На подоконниках стояли глиняные горшки с какими-то низкорослыми ароматными травами, чтобы перебить запах города.

Вдоль стен – деревянные скамьи, покрытые тёмно-синими войлоками. На одной из них, вытянув ноги, сидел пожилой священник с усталым лицом и листал свиток. Монах? Или тайный советник? Сотирих не понял. Священник даже не поднял головы – привык к таким визитёрам.

Посреди комнаты стоял дьякон в простой чёрной рясе, молодой, с живыми глазами и тонкими длинными пальцами, перепачканными чернилами.

– Ты Сотирих Хониат, бывший таксиарх? – спросил дьякон без тени презрения, скорее профессионально-нейтрально. – Паракимомен примет тебя через час. Пока будешь ждать, ты ничего не будешь пить и есть. Тебе нельзя отвлекаться.

– Мне… – начал Сотирих, но дьякон перебил:

– Тебе сейчас предстоит говорить правду. Если ты хоть раз солжёшь, тебя отправят не в долговую тюрьму, а в «келлу» при канцелярии – там не бьют тростью. Там выбивают зубы и калёным железом прижигают пятки, чтобы ты вспомнил всё, что забыл. – Дьякон улыбнулся, но глаза у него остались адски холодными. – Жди.

Он вышел, оставив Сотириха одного со священником. Тот так и не поднял головы.