Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 14)

– А вы видели его взгляд? Глаза хищника. Так смотрит пантера перед прыжком.

– А вы знаете, что он сделал с деспотом? Заставил того ползать на коленях перед собой. Позорил, унижал, а потом отпустил. Зачем? Чтобы деспот стал его должником. Чтобы в будущем… – И тут следовал многозначительный вздох.

Феодор слушал эти разговоры – слушал, хотя и делал вид, что не придаёт им значения. Но его больное воображение, истощённое годами подозрительности и постоянного напряжения, работало без устали. Оно рисовало картины одну страшнее другой: вот Палеолог въезжает в Константинополь (окончательно отвоеванный, разумеется, им же), народ бросает к его ногам цветы, а потом патриарх венчает его на царство… а где в это время Феодор Ласкарис? В могиле. Или в темнице. Или, что ещё хуже, в забвении.

Глава 11. Шёпот в темноте

Решающую роль сыграли люди, которых Палеолог считал если не друзьями, то, по крайней мере, не врагами.

Первым был Никифор Влеммид – учёнейший муж, богослов, философ, наставник самого василевса. Человек, чьё слово значило для Феодора больше, чем донесения всех шпионов вместе взятых. Влеммид не любил Палеолога – не за дела его, а за дух. Слишком воинственный, слишком светский, слишком… живой. В мире, где Влеммид проповедовал аскезу, отречение и молитву, Палеолог казался языческим божеством, ворвавшимся в христианский храм. Но свою нелюбовь к Палеологу он долгое время тщательно скрывал. Ждал новых фактов… новых доказательств. А самое главное – подходящего момента. Ведь в Библии не зря же сказано: «Всему свое время, и время всякой вещи под солнцем». Когда Палеолог вернулся из Эпира победителем, Влеммид поверил, что момент настал. И теперь все уже решали не месяцы и недели, а дни и часы.

– Государь, – сказал он однажды, придя к Феодору во время болезни василевса – а Феодор болел часто и подолгу – его мучила эпилепсия, которую врачи не умели лечить. – Я слышал странные вещи о твоём военачальнике. Говорят, в Эпире он показывал чудеса. Меч его рубил железо, как бумагу. Стрелы облетали его, как мухи. И люди, которых он вёл в бой, не чувствовали боли, когда их пронзали вражеские стрелы или мечи.

– Что ты хочешь сказать, учитель? – Феодор приподнялся на подушках, его глаза лихорадочно блестели.

– А то, государь, – Влеммид перекрестился, – что такие чудеса не от Бога. Бог помогает в молитве, в посте, в смирении. А Палеолог – не из смиренных. – Влеммид выразительно посмотрел на василевса и тихо проронил, почти прошипел: – Может быть, он заключил договор с иным источником силы?

Колдовство! В Римской империи это обвинение было страшнее измены. Изменника можно было покарать – и забыть. Колдуна же следовало не просто казнить – его следовало проклясть, вычеркнуть из памяти, уничтожить все следы его существования, как если бы он никогда не рождался.

Феодор побледнел – не от страха, а от злорадной уверенности, что вот она, разгадка. Вот почему Палеолог так удачлив. Вот почему он выжил там, где другие гибли. Вот почему он не боится – потому что его защищают не ангелы, а бесы.

Но Влеммиду он ничего не сказал. Догадку надо было проверить. Потому что слишком уж много последствий она влекла.

Вторым был Сотирих Хониат. Высокий и сильный от рождения, он с двадцати лет записался в армию. Служил сначала мандатором – посыльным в никейской армии, которая пыталась захватить Адрианополь. Во время македонской кампании стал уже протомандатором – старшим посыльным, потом дорос до таксиapxа. Но офицерская должность так вскружила ему голову, что Сотирих не удержался, и после осады Гревены, маленького городка на юге Македонии, навьючил своих мулов невероятным количеством разграбленной добычи. Но ему и этого было мало, и он реквизировал в разоренной Гревене две повозки, и тоже доверху набил их добычей и отправил в Никею. То же самое повторилось и при осаде двух следующих македонских городов – Верии и Козани. Жители греческого происхождения, у которых отобрали имущество, принялись жаловаться – и, как бы ни была громоздка и неповоротлива армейская структура, их жалобы в конце концов дошли до тех, кто был обязан по долгу службы разбираться с ними – до турмарха и стратилата. Те недолго думая постановили, что Сотирих Хониат обязан вернуть большую часть награбленного, и срезали ему жалованье. Во время следующих осад и штурмов македонских городов за Сотирихом уже следил специально приставленный к нему мандатор, чтобы Хониат не позволил себе ничего лишнего. Это было унизительно – и било по карману: Сотирих искренне считал, что он пошел на военную службу для того, чтобы набивать собственную мошну – а не чтобы платить из собственного кармана.

Сотириха стали точить изнутри злоба и ненависть. И во время похода по северной Македонии он не выдержал, и в ходе одного ожесточенного обстрела со стороны албанцев направил свою стрелу не на них, а на таксиapxа Иерокла Актуария, который до этого дважды изобличал его.

Но это заметили. Дело дошло до стратилата. Тот постановил разжаловать Сотириха из таксиapxа обратно в мандаторы, и еще и наложить на него денежный штраф. Все это настолько распалило Сотириха, что он не выдержал, похитил казну своего полка – бандума – и бежал к султану Кейкавусу в Кони. Сотирих рассчитывал, что там никто и ничто не будет связывать ему руки, и он сможет наконец обогатиться, а потом зажить беззаботной вольготной жизнью.

В Конийском султанате Кейкавуса Сотирих Хониат и познакомился с Михаилом Палеологом. И во время одного из походов на монголов даже служил под его началом. Но это лишь еще больше разожгло зависть и ненависть Сотириха – почему он служит кем-то вроде младшего офицера, а Палеолог – командует им и другими, хотя оба они – всего лишь беглые никейцы?

В итоге Хониат разочаровался и в султане Кейкавусе, и в самой идее службы у иноземцев, и решил вернуться обратно в империю. Добравшись до Никеи, он попытался быстро поправить свое материальное положение, и пообещал одному купцу доставить ему двести амфор оливкового масла по дешевке – якобы у него остались связи в султанате Кейкавуса, где такое масло продавалось чуть ли не даром. Взял у купца аванс – и скрылся с глаз, обосновавшись у одной женщины, которая торговала жареной рыбой в порту. А заодно и своим собственным телом. Впрочем, Хониата это не смущало – теперь его мало что смущало.

Но Сотириху не повезло – купец оказался настырным, не захотел терпеть убытка, тем более от какого-то проходимца, которого увидел первый раз в своей жизни, и нашел Хониата. В жалкий маленький домик торговки рыбой он нагрянул в сопровождении стражников, которым посулил награду, если они помогут ему поймать и наказать мошенника и клятвопреступника Сотириха.

Сотириха бросили в долговую тюрьму. У него был месяц на то, чтобы найти деньги и возместить купцу его потери. Но никаких денег у Сотириха не было – как и возможности их достать. Торговка рыбой тут же отвернулась от него, когда стало ясно, что этот богатый господин – на самом деле нищий, да к тому же мошенник. А купец нанял стражника тюрьмы, чтобы тот каждый день бил Сотириха тростью – чтобы тот поскорее расплатился. Трость причиняла Сотириху страдания, но никак не способствовала тому, чтобы он нашел деньги – ему их просто неоткуда было взять. И тогда доведенный до отчаяния мошенник решил совершить еще одно, намного более грязное мошенничество. Он вспомнил, под чьим началом служил у султана Кейкавуса. Вспомнил все малейшие нелицеприятные подробности своей службы под командованием Палеолога. А то, что не вспомнил, приукрасил при помощи своей буйной фантазии. И, чтобы придать своим измышлениям флер убедительности, обвинил Михаила Палеолога в… колдовстве.

В долговой тюрьме Никеи, где Сотириха Хониата ежедневно били тростью, он пришёл к простой мысли: деньги у него появятся, только если кто-то могущественный захочет их заплатить. Но кто захочет выкупать из тюрьмы неудачливого вора и мошенника? Только тот, кто боится его молчания больше, чем огласки.

И Сотирих начал действовать как опытный осведомитель. Он попросил свидания с тюремным смотрителем. Когда Сотириха – грязного, оборванного, в лохмотьях и кровавых ссадинах – притащили к смотрителю тюрьмы и грубо бросили ему под ноги, Сотирих, отдышавшись, заявил:

– Я знаю то, что погубит Михаила Палеолога. Если меня выслушают люди, у которых есть уши и верность василевсу, они поймут: этот полководец – не просто честолюбец, но слуга дьявола.

Смотритель тюрьмы помрачнел. Он насмотрелся в своем заведении немало подобного сброда, и знал, что эти мошенники и клятвопреступники готовы пойти на все, лишь бы выкрутиться из той зловонной бездны, в которую провалились. Ради того, чтобы избавиться от мучений и прожить хотя бы один лишний день, они наговорят все, что угодно. Смотритель подал знак надсмотрщику, чтобы тот всыпал хорошенько этому Сотириху, и утащил того обратно в его зловонную камеру, в которой было неуютно даже крысам.

Но Сотирих опередил его:

– Через моего близкого родственника я уже передал сообщение о колдовстве Палеолога в личную канцелярию василевса. Родственник доставит мой донос туда уже сегодня. Но мне бы хотелось, чтобы меня выслушал стратиг Фессалоник. Ему я хочу изложить детали и факты, которые подтвердят, что все, о чем я говорю – подлинная правда.