Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 16)

Час ожидания тянулся медленно. Сотирих пытался продумать каждое слово, но мысли путались. Гулко стучало сердце. «Я не вру, – твердил он себе, – Палеолог действительно колдун. Я просто вспомнил то, что раньше не понимал». Он повторял это так часто, что в какой-то момент сам почти поверил в собственную ложь.

Наконец дьякон вернулся, махнул рукой:

– Иди. И ничего не трогай. Иначе руку отсекут!

Он провёл Сотириха в кабинет паракимомена.

Это была небольшая, почти квадратная комната с низким сводчатым потолком, из-за чего казалось, что потолок давит на плечи. Пахло здесь сложно: воском от свечей в бронзовом подсвечнике, старым пергаментом и чем-то горьковатым – то ли полынь, то ли лавр, которые жгли в жаровне для отпугивания злых духов. Сама жаровня стояла в углу, в виде медного льва с открытой пастью – из неё поднимался тонкий сизый дымок.

Стены от пола до середины были обшиты тёмным деревом с резными коптскими крестами – ведь сам паракимомен был родом из Египта, из знатного рода с греческими корнями. Выше дерева – гладкая штукатурка, выбеленная мелом, без единого изображения. Ни икон, ни мозаик. Только напротив входа висело небольшое распятие из слоновой кости, тонкой работы, с едва заметными каплями крови на рёбрах Христа.

В центре комнаты стоял массивный стол из тёмного дуба на львиных лапах. На столе – стопка свитков в кожаных тубусах, масляная лампа под зелёным абажуром (свет приглушённый, как в келье), чернильница с сандаловым деревом и три писчих пера из крыльев вороны – чёрные, жёсткие. Никаких украшений.

Сам Евсевий Схоластик сидел за столом не в кресле, а на простом дубовом табурете, поджав под себя ногу – так, что край тёмной мантии касался пола. Это был мужчина лет пятидесяти, сухой, с длинными седыми волосами, зачёсанными назад и стянутыми узким ремешком на затылке. Лицо – аскетичное, с острыми скулами, глубокими морщинами от носа к углам губ и тёмными, почти чёрными глазами без блеска. Глаза не моргали. Они смотрели на Сотириха так, будто видели его насквозь – сквозь грязь, ссадины, рваные лохмотья, сквозь его страх и наглую самоуверенность.

На стене за спиной паракимомена, на отдельном крюке, висел меч – не парадный, а самый настоящий, с потёртым эфесом и едва заметными зазубринами на лезвии. Напоминание: этот чиновник не просто перебирает бумаги.

– Подойди, – сказал Евсевий тихо. Голос оказался низким, грудным, без придворного жеманства – настоящий голос человека, который привык приказывать, а не просить.

Сотирих сделал два шага и остановился.

– Ближе, – не повышая тона, добавил паракимомен. – Я не кусаюсь.

Сотирих подошёл вплотную к столу. Теперь он ясно видел кожу на пальцах Евсевия – сухую, с тёмными пятнами, как у старых монахов. На указательном пальце правой руки – серебряное кольцо с печаткой, на которой вырезана хризма – монограмма Христа. И никаких других украшений.

– Смотри мне в глаза, – велел паракимомен. – И не отводи взгляд, пока я говорю. Ты обвиняешь Михаила Палеолога в колдовстве. Это тяжкое преступление. За ложный донос полагается смертная казнь. Ты это знаешь?

– Знаю, – ответил Сотирих, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Тогда говори. С самого начала. Не торопись. Не добавляй лишнего. Но и ничего не утаивай. – По его лицу пробежала тень усмешки: – Я сразу пойму, если ты солжёшь.

Он откинулся на табурете, сложил руки на груди и замер – как статуя, как судья из древней трагедии. Лампа под зелёным абажуром отбрасывала тени на его лицо, делая его похожим на лик с плохой иконы – слишком строгим, почти нечеловеческим.

Сотирих сглотнул. Он вдруг понял, что все его приготовленные речи, все драматические паузы и эффектные жесты – ничто перед этим человеком. Но отступать было некуда.

– Владыка, – начал он хрипло, – я расскажу всё, как было. В Конийском султанате…

И он заговорил – осторожно, но настойчиво, вплетая правду в ложь, а ложь в правду, как учила его жизнь вора и предателя.

А Евсевий Схоластик слушал. Не перебивал. Не задавал вопросов. Только изредка шевелил пальцами – как будто перебирал невидимые чётки. Или сжимал невидимое горло.

Час был поздний. В узкие окна давно заглянула ночь. И в этой тёмной комнате, где пахло полынью и древними обвинениями, решалась судьба не только Сотириха Хониата – но и человека, которому через несколько лет, возможно, предстояло стать императором.

Или погибнуть раньше – так и не став им.

– Спросите любого, кто был с ним в том походе: почему татары бежали под Юльбенисом, когда до этого они не бежали никогда? Я видел его лицо в тот вечер – на нём была не людская усмешка, а звериная. И потом, когда я лежал в тени, без сил он нестерпимой жары, то видел – он сам поил коня не водой, а настоем на корнях, которые дала та ведьма с ночного торжища в Филадельфии. Я молчал, потому что боялся, но теперь, когда меня бьют тростью за долги, какой мне страх? Пусть Бог рассудит.

Паракимомен Евсевий Схоластик моргнул.

– Не поминай Господа всуе, – тихо предупредил он. – Дальше.

Хониат пытался понять, произвел ли его рассказ должное впечатление на паракимомена – но понять это было невозможно, Евсевий Схоластик давно научился делать свое лицо настолько непроницаемым, что на нем не читалось никаких мыслей, никаких чувств. «Словно закопченная поверхность глиняного горшка, который сто лет стоял в печи и который никто не чистил», – с неудовольствием подумал Хониат, и продолжал:

– Один раз после штурма небольшой крепости Палеолог приказал отложить в сторону всех убитых младенцев мужского пола. Не мужчин – а именно младенцев. – Сотирих пожал плечами: – Ну, наше солдатское дело – выполнять приказы, мы и отложили их, не спрашивая. А он потом долго бродил среди этих тел, вглядывался им в лица – выбирал нужного ему покойника. И выбрал в итоге одного младенчика – ладно скроенного, с серыми глазами. А на следующий день Палеолог перед самым сражением приложил свой меч ко лбу этого убитого младенца, чтобы сделать клинок неотразимым. И именно поэтому все воины под началом Палеолога чувствовали странную покорность, будто их воля подавлена. И нас ведет вперед Палеолог – и его заколдованный клинок.

– Дальше, – без паузы потребовал паракимомен. – Или это – все?

Сотирих подался вперед.

– Хорошо, что я оказался здесь, в вашем кабинете. Потому что только тут я чувствую безопасность и могу поведать самое важное. – Он на мгновение умолк – но на паракимомена это не произвело ровным счетом никакого впечатления. Сотириху пришлось продолжать:

– У одного сирийского ремесленника Михаил Палеолог заказал некую восковую фигурку. Ремесленник принес ее ему прямо в султанский дворец – так, чтобы никто не увидел. А Палеолог назвал её именем «Феодор Ласкарис» и каждую пятницу протыкал иглой в области печени. Когда из Никеи в султанат пришли вести о том, что василевс… нездоров, Палеолог проронил что-то вроде: «Метод работает». – Сотирих пожал плечами: – Возможно, я передаю его слова не совсем точно – но смысл был такой.

– Как ты мог увидеть эту фигурку, если сам же говоришь, что было сделано все, дабы никто на свете не мог ее увидеть? – отрывисто осведомился паракимомен.

– Очень просто. У Палеолога как-то сломалась игла – а дело было в пятницу, он явно не мог откладывать магическую церемонию. Вот он и стал искать иглу – достаньте, мол, да побыстрее! А подходящая длинная и острая игла нашлась как раз у меня.

– Ну еще бы, – осклабился паракимомен, – ты же умеешь таскать чужое имущество. – Он смерил Сотириха взглядом: – И где же эта восковая фигурка? Очевидно, Палеолог привез ее с собой в Никею?

– Я не знаю… Столько лет прошло. Надо сделать у него дома обыск – скорее всего, она где-то спрятана.

– В том-то и дело, – проронил паракимомен, – у него уже делали обыск. Искали любые предметы, связанные с колдовством. Но никакой восковой фигурки не нашли.

– Возможно, он и уничтожил ее… из страха разоблачения. Он же знал, что по крайней мере, я знаю об этой фигурке!

Паракимомен холодно посмотрел на него:

– Да, но если передавать священной особе василевса донос о том, что Михаил Палеолог использовал для колдовства против него восковую фигурку сирийской работы, то по правилам необходимо приложить и саму фигурку. А раз фигурки нет, и ты не знаешь, где она, то – по тем же правилам – необходимо абсолютно точно удостоверить правдивость твоих слов о том, что фигурка все-таки была.

– Я сказал все, что знал о ней! – почти выкрикнул Сотирих.

– Слова, которые произносит рот человеческий, должно подтвердить железо. Таковы старые правила, – равнодушно проронил паракимомен. – Сейчас тебя отведут в подвал – в «келлу», пыточную камеру. Там палач трижды приложит к твоему телу брусок раскаленного железа. Если на тебе не будет после этого ожогов – значит, ты рассказал правду. Если же нет… – Паракимомен развел руками: – Не обессудь – ты сам пришел в императорскую канцелярию. И о лжесвидетельстве тебя предупредили при входе. Ты сказал, что все понял, и будешь говорить правду, и только правду.

Евсевий Схоластик взял небольшой бронзовый колокольчик, лежавший с краю стола, и позвонил. Позвонил негромко – но звук этот показался Сотириху оглушительным похоронным звоном.

В кабинет паракимомена вошли двое стражников с пустыми, ничего не выражавшими глазами. Они были одеты в длинные черные хламиды – одинаковые и безликие, без каких-либо эмблем или знаков отличия, даже лица скрывали низко надвинутые капюшоны – слуги пыточного подвала, которые никогда не появлялись на свету.