Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 11)

Деспот откинулся на спинку своего позолоченного трона.

– А что получит Эпир взамен?

– Мир. Безопасность. Право торговать с никейскими городами без ограничений.

Деспот расхохотался:

– Торговать? Чем? Оливками и овцами? Это все, что у нас есть! Нет, это не торговля, это считай что нищенство.

– Лучше нищенство, чем война, – заметил Палеолог.

– Для кого? – деспот подался вперёд, и его лицо вдруг стало жёстким, почти жестоким. – Для Никеи, которая сидит за своими стенами и боится высунуть нос? Или для Эпира, который тридцать лет отбивается от всех – от латинян, от болгар, от татар, от вас?

– От нас – в последнюю очередь, – возразил Михаил. – Василевс Иоанн, отец Феодора, не воевал с Эпиром. Он предлагал союз. И вначале добился его.

– Союз исключительно на условиях Никейской империи, – фыркнул деспот. – Это не союз, это капитуляция.

Разговор затянулся на несколько часов. Писец исписал целый свиток, но к соглашению они так и не пришли. Деспот требовал автономии, права чеканить собственную монету (своё имя на аверсе, а не лик василевса), права принимать послов от других государств. Палеолог, имевший инструкции от Феодора – весьма, к слову, расплывчатые – не мог при этом уступить ни в одном пункте.

– Ты упрям, как мул, – наконец бросил деспот, откидываясь на спинку трона.

– А ты хитер, как лис, – ответил Палеолог. Он сделал изящный жест: – Но мул и лис могут договориться, если обоим нужна одна и та же трава.

Деспот снова рассмеялся – на этот раз без надрыва, почти искренне.

– Ладно, – сказал он. – Уговорил. Я дам клятву. Но не сегодня. Сегодня – отдыхай. Завтра – устроим торжественную церемонию.

Завтра. Опять и опять он слышал это слово. Палеолог начал терять терпение.

Но непроницаемое лицо деспота Михаила Комнина не давало надежду на то, что он изменит свою позицию.

А никаких козырных карт на руках у Палеолога не было.

– Проклятый деспот Михаил, – вполголоса пожаловался он Каллиакису вечером, – он похож на рыбака, который закинул удочку и ждёт, когда клюнет. И готов ждать хоть целую вечность

– В конце концов, он не наш повелитель. Не ваш и не мой, – буркнул Каллиакис. – И вообще, господин, может быть, нам стоит… уехать? Пока не поздно?

– Уехать? – Палеолог усмехнулся. – И что я скажу Феодору Ласкарису? «Я испугался и вернулся»? Нет, Каллиакис. Мы останемся. И мы получим эту клятву. – Он сжал кулаки. – А если не получим, то я лично отрублю голову деспоту и привезу её василевсу в подарок.

Каллиакис перекрестился – широко, размашисто, как делают простые люди, когда слышат нечто, внушающее им священный ужас.

– Ты считаешь меня безумцем? – Палеолог остановился, повернулся к собеседнику. Луна светила прямо в лицо, делая его бледным, почти восковым. – Я знаю, что говорю. Деспот испытывает нас. Он ищет нашу слабину. Нашу нужду. Наши недостатки. Если мы покажем, что боимся уехать – он никогда не даст клятву. Если мы покажем, что готовы умереть – он задумается. А пока он думает – мы живем.

– А если он не задумается? – тихо спросил Каллиакис.

– Тогда, – Палеолог помолчал, и в голосе его вдруг проступила та самая тяжелая, горькая усмешка, от которой у Каллиакиса заледенели пальцы, – тогда ты был прав, и нам действительно стоило уехать. Но сейчас, когда мы здесь, назад дороги нет. Ты понимаешь? Нет.

Он шагнул вперед, к колодцу посреди внутреннего двора, зачерпнул пригоршню воды, выпил. Вода была холодная, с привкусом извести – такая же чужая, как и всё вокруг.

– Почему ты перекрестился, Каллиакис? – спросил он, не оборачиваясь.

– Потому что вы, господин, произнесли имя василевса и клятву на крови в одной фразе, – ответил тот глухо. – И потому что я впервые слышу, чтобы вы говорили с такой… такой ненавистью. Не к врагу. К чужому человеку, который просто делает свое дело. Как и вы.

Палеолог медленно повернул голову. Глаза его блестели в темноте по-волчьи – холодно, пусто, без той человеческой теплоты, что еще теплилась в них днем, когда они только вошли в Арту.

– Его дело, – сказал он, – это сидеть в своей норе и ждать, пока мы издохнем от страха. Мое дело – не дать ему этого сделать. Если для этого придется отрубить ему голову – я отрублю. Даже если это будет стоить мне собственной. Ты понял меня?

– Понял, – сказал Каллиакис. И больше не проронил ни слова.

Ночь стояла темная, безветренная. Где-то далеко, над стенами Арты, медленно плыла луна, круглая, как золотая цепочка с бедра танцовщицы. И такая же холодная.

Глава 7. Ночь в Арте

Ночь выдалась беспокойной. Палеолог не спал – ворочался на жёсткой постели, считал удары сердца, прислушивался к шорохам за дверью. Ему казалось, что кто-то крадётся по коридору, замирает, дышит в замочную скважину. Но всякий раз, когда он вскакивал и хватался за меч, тишина восстанавливалась, и лишь ветер гулял по пустым переходам.

Около полуночи в дверь постучали – три коротких удара, потом два длинных.

– Войдите, – приказал Палеолог, садясь на постели и натягивая кольчугу прямо на голое тело.

Вошел человек, которого Михаил не узнал сначала – невысокий, сутулый, в тёмном плаще с капюшоном, скрывавшим лицо. Но когда незнакомец откинул капюшон, Палеолог увидел старого священника – того самого, что первым пришел в его лагерь под Артой.

– Ты? – удивился Михаил. – Что тебе нужно в такой час?

– Тише, – священник приложил палец к губам и оглянулся на дверь. – Тише, господин. Меня прислали те, кто хочет тебе добра.

– Кто эти люди? – Палеолог не выпускал из рук меч.

– Те, кто устал от деспота. Кто помнит, что Эпир – часть великой древней империи. Кто хочет, чтобы римский орел снова парил над этими землями.

Михаил прищурился:

– Ты говоришь загадками, святой отец. Говори прямо.

Священник подошёл ближе, и в свете масляной лампы Палеолог увидел его глаза – не старческие, выцветшие, как несколько дней назад, а неожиданно острые, цепкие, молодые.

– Деспот не даст клятвы, – прошептал священник. – Он готовится напасть на тебя. Его согласие на подписание договора – ловушку. Завтра, во время торжественной церемонии, его люди перережут твоих воинов, а тебя возьмут в плен. И отправят в Константинополь, к латинянам, как дорогой подарок. И залог будущего союза Эпира с Латинской империей. Чтобы не стать частью Византии, деспот решил пойти на союз с латинскими дьяволами.

Палеолог почувствовал, как кровь отливает от лица.

– Откуда ты знаешь?

– Я исповедую его советников, – усмехнулся священник. – Люди на исповеди говорят правду. Даже такую, которая может стоить им жизни.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что я ромей, – просто ответил священник. – И потому, что деспот забыл, кому он обязан своим троном. Наш предок, Михаил I, признавал власть Никеи. И мы, его верные потомки, хотим, чтобы так было и дальше.

Он достал из-под рясы свёрток – пергамент, скреплённый тремя печатями.

– Вот. Клятва деспота. Уже подписанная. И скреплённая печатью. Осталось только объявить о ней принародно.

Палеолог взял пергамент, развернул. Да, это была та самая клятва, которую он требовал от Комнина накануне – признание верховной власти Феодора Ласкариса, отказ от самостоятельной внешней политики, обязательство не воевать с Никеей. И внизу – подпись деспота, не слишком разборчивая, но, судя по всему, подлинная.

– Как тебе удалось? – выдохнул Михаил.

– У деспота есть младший брат, Иоанн, – сказал священник. – Он давно мечтает занять место Михаила. И он подписал эту клятву от имени старшего брата. Печать – настоящая. Деспот никогда её не прячет, слишком самоуверен. А Иоанн… Иоанн знает, где она лежит.

Палеолог молчал, переваривая услышанное.

– Завтра, – продолжил священник, – когда деспот прикажет напасть, ты предъявишь эту грамоту. Его люди увидят подпись и печать. Они не посмеют ослушаться. Деспот окажется в западне – если он нарушит собственную клятву, он будет проклят церковью. А в Эпире это что-то да значит.

– А если он всё же нападёт на меня? Обвинит во лжи, в клятвопреступлении – и нападет?

В помещении воцарилась тишина. Михаил Палеолог явственно слышал собственное дыхание – и глухой стук своего сердца.

– Тогда ты умрёшь, – пожал плечами священник. – Но умрёшь с оружием в руках, как воин. А не в темнице, как пленник.

Священник развернулся и ушёл так же тихо, как и пришёл. Палеолог остался один, сжимая в руке пергамент.

«Вот она, цена власти, – подумал он. – Предательство. Подлог. Игра чужими жизнями. И я играю в эту игру, потому что выбора нет».

Он не спал до утра. А когда рассвело, надел парадные доспехи, повесил на пояс меч и спрятал за пазуху клятву, скреплённую украденной печатью.

Сегодня решалась его судьба. И судьба Эпира. И, возможно, судьба всей Римской империи.

Утро выдалось хмурым, словно сама природа предчувствовала кровь. Тяжёлые тучи нависли над Артой, закрывая солнце, и редкие капли дождя барабанили по каменным плитам двора перед дворцом деспота. Палеолог, в парадных доспехах, с мечом на боку и пергаментом за пазухой, стоял в окружении своих воинов – их осталось всего сорок семь из прежних ста двадцати. Горы, стычки, болезни и дезертирство сделали своё дело.

– Бледный ты какой-то, господин, – заметил фракиец с обрубленным ухом, которого люди прозвали Ухорван. – Ночь не спал?