Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 8)

– Там, – указал он рукой, – есть проход. Я видел его, когда солнце вставало. Если повезёт, мы выйдем им в тыл.

– А если не повезёт? – спросил один из воинов, коренастый фракиец с обрубком вместо левого уха.

– Если не повезёт, – усмехнулся Палеолог, – то мы умрём, пытаясь убить их. Что, в общем-то, неплохо для людей, которых послали на смерть.

Они двинулись. Каменный коридор оказался даже уже, чем думал Михаил. Приходилось протискиваться боком, царапая доспехи о стены, рискуя свалиться в щели, откуда тянуло холодом и запахом сырости. Где-то в глубине капала вода – мерно, монотонно, словно отсчитывая последние минуты их жизней.

Но они вышли. Вышли именно там, где рассчитывал Палеолог – за спиной эпиротов, которые, увлечённые обстрелом никейцев и перестрелкой с лучниками, старавшимися выполнить приказ Михаила, не ждали удара с тыла.

Палеолог выхватил меч и, не дожидаясь остальных, бросился вперёд.

Он рубил не глядя, не разбирая, кто перед ним – простой ополченец или знатный воин. Меч из египетской стали, на который ушли почти все его сбережения, пел в руке, рассекая кожаные доспехи, как гнилую ткань. Кровь брызгала в лицо, горячая, солёная, липкая. Кто-то кричал рядом, кто-то молил о пощаде, но Палеолог не слышал. Он слышал только стук собственного сердца и странный, далёкий голос, который шептал: «Ещё немного. Ещё немного. Ты не умрёшь здесь. Ты не умрёшь сегодня».

Подоспевшие воины довершили начатое. Эпироты, зажатые между скалой и мечами никейцев, дрогнули и побежали, оставляя на камнях своих убитых. Их командир, грузный мужчина с рыжей бородой, попытался организовать сопротивление, но фракиец с обрубленным ухом ловко метнул в него дротик, попав в шею прямо под забралом шлема, и тот рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув. Остальные эпироты не стали испытывать судьбу и побежали прочь, словно зайцы. Вслед им летели острые стрелы никейцев, которые занимались уже не ложной атакой – а добиванием.

Когда всё кончилось, Палеолог опустился на камень и долго смотрел на свои руки, покрытые чужой запекшейся кровью. Каллиакис, живой и почти невредимый, стоял рядом, бледный, но с новым выражением в глазах – там, где раньше плескался только страх, теперь появилось что-то ещё.

– Вы… вы сделали это, – прошептал турмарх. – Вы их разбили.

– Я сделал только то, что должен был сделать, – ответил Палеолог, не поднимая головы. – И теперь мы пойдём дальше. В самое сердце Эпира.

– Но зачем? – не понял Каллиакис. – Мы отбили атаку, мы выжили. Мы можем вернуться и доложить василевсу, что дорога непроходима, что эпироты слишком сильны… Что не с нашими силами пытаться завоевать их царство.

– А можем не возвращаться, – жёстко перебил его Михаил. – И тогда Ласкарис пошлёт другого. Который, возможно, погибнет. Или победит, но присвоит славу себе.

Он поднялся, сунул окровавленный меч в ножны.

– Нет, Каллиакис. Мы пойдём в Эпир. Мы покажем Феодору Ласкарису, что Михаил Палеолог не игрушка в его руках. Что меня нельзя послать умирать – потому что я умирать не собираюсь.

Он повернулся к уцелевшим воинам:

– Заберите оружие убитых, припасы, все, что найдёте. Похороните своих товарищей – хотя бы камнями завалите, чтобы звери не тронули. Мы выступаем через час. Тот, кто не выступит, останется здесь навсегда.

Воины, которые рассчитывали на длительный отдых, зароптали. Но под тяжелым взглядом Палеолога их ропот быстро прекратился, и они принялись делать то, что он приказал. Убитых было слишком много – как и оружия и припасов, которые надо было собрать и аккуратно разложить среди поклажи, навьюченной на коней. Поэтому подготовка затянулась. Палеолог не торопил – он видел, что люди и так выбиваются из сил. Но когда он заметил, что все готово, то немедленно отдал сигнал выступать.

Войско, уставшее, окровавленное, проклинающее всё на свете, двинулось дальше. Но теперь в их глазах не было видно одно лишь отчаяние. Сквозь усталость и боль пробивалось что-то ещё: уважение к человеку, который вёл их через смерть и не сломался сам.

А Михаил Палеолог, сидя в седле, думал о том, что Ратибор Всполох, Сава из Новгорода, погиб не зря. Тот, кто встретил смерть лицом к лицу и сморгнул первым, уже не боится ничего. Даже пылинок в глазу.

Глава 4. Деспот и его тень

Эпир встретил Михаила Палеолога не гостеприимством, но глухой, настороженной тишиной. Когда его отряд, измотанный переходами и стычками, спустился с гор на равнину, где среди оливковых рощ и пастбищ темнели крыши Арты – столицы деспотата, – из города не вышло ни одного посланника. Ворота оставались закрытыми, на стенах маячили фигуры стражников, и никто не приветствовал никейского военачальника ни хлебом, ни трубами.

– Боятся, – заметил Каллиакис, ёжась в седле от утренней прохлады. – Или готовят западню.

– И то и другое, – ответил Палеолог, разглядывая крепостные стены. Арта не была Константинополем – её укрепления казались жалкими по сравнению с Феодосиевыми стенами, но для его потрёпанного отряда они выглядели неприступными. – Но деспот не станет запираться от горстки уставших людей, если только он не трус. А говорят, Михаил Комнин Дука не из робких.

Действительно, слухи о деспоте Эпира ходили разные. Одни называли его мудрым правителем, сумевшим сохранить остатки былого могущества после разгрома при Клокотнице, когда болгары под командованием царя Ивана Асеня разгромили армию Эпирского деспотата, и пленили ее повелителя Феодора Комнина Дуку – дядю Михаила Комнина. Собственно, после этого он и стал правителем Эпира – томившийся в плену Ивана Асеня дядя Феодор уже ни на что не мог претендовать. А потом Феодор Комнин попал уже в плен к никейскому императору Иоанну III Ватацу, и был выпущен оттуда лишь после того, как передал Никейской империи Фессалоники и принадлежащую ему часть Македонии.

Другие называли Михаила Комнина хитрым лисом, который меняет союзников чаще, чем перчатки, и готов поклониться кому угодно, лишь бы удержать власть. Третьи – жестоким тираном, не останавливающимся перед убийством близких родственников, если те встают на его пути.

Палеологу предстояло узнать, какая из этих правд настоящая.

Он приказал разбить лагерь в полутора стадиях от городских стен, на берегу реки Арахтос. Люди, уставшие до такой степени, что падали с ног, обрадовались и этому – хоть не надо лезть на стены под градом стрел. Палатки поставили на скорую руку, костры разожгли из сухих веток и оливковых прутьев, которые, как назло, горели коптящим, вонючим пламенем.

Сидя перед одним из таких костров и пытаясь отогнать ладонью едкий дым, который нещадно ел глаза, Палеолог размышлял над тем, что же делать дальше.

Прийти под стены Арты с горсткой измученных воинов было, конечно же, чистейшей авантюрой. Даже если он и появился здесь в ранге победителя, успешно разгромившего посланного убить его эпирский отряд.

Но… авантюрой это являлось лишь отчасти. Откуда было знать Михаилу Комнину, что василевс Феодор Ласкарис специально выделил своему военачальнику такой маленький отряд для покорения Эпира? И совсем не желал ему победы? Это было бы противоестественно, непостижимо. Наоборот, глядя на скромные размеры отряда Палеолога, Комнин должен был считать, что это – всего лишь передовой отряд, за которым последуют другие, гораздо более мощные. Он должен был понимать, что над его государством нависла нешуточная угроза, и что василевс не остановится ни перед чем, чтобы заполучить Эпир. А значит, он должен был и к Палеологу относиться серьезно и с почтением.

О том, что будет, если вдруг Комнин – из-за своего мерзкого характера, по необъяснимой злой прихоти судьбы или по какой-то другой причине – вздумает поступить иначе, Палеолог старался не думать.

Он непроизвольно поёжился – не столько от вечерней прохлады, сколько от собственных мыслей. Дым от оливковых прутьев лез в глаза, носоглотку, выедал изнутри, словно сама судьба напоминала ему: ты здесь чужой, временный, дышишь чужим дымом на чужой земле.

Он прекрасно понимал, что его рассуждения о «почтении» Комнина – не более чем утешительная ложь для самого себя. Михаил Комнин Дука был не из тех, кто склоняет голову перед призраками. Эпирский деспот, или кем он там себя мнил, уже один раз перешагнул через авторитет Никейской империи, когда принял титул василевса, не спросясь у Никейского василевса. Почему же он должен был убояться какого-то Палеолога с горсткой оборванцев?

«Он не убоится, – подумал Михаил с тоскливой ясностью. – Он выйдет к стенам, посмотрит на мои потуги и поймёт всё. Увидит, что костры горят вонючей копотью, что люди едва стоят, что за спиной у меня нет никакого второго отряда. И тогда...»

Он отогнал ладонью дым, но дым тут же вернулся, облепив лицо липкой, едкой пеленой. Комнин мог поступить по-разному. Мог, например, не нападать, а запереться за стенами и ждать, пока этот жалкий лагерь сам развалится от голода и усталости. Мог выслать парламентёров с насмешливыми предложениями – отступить подобру-поздорову, пока не поздно. Мог, наконец, ударить ночью, потому что ночью усталые люди спят глубже, чем мёртвые.

Палеолог покосился на своих воинов. Некоторые из них уже спали прямо на земле, подложив под головы щиты. Другие тупо смотрели на огонь, не видя ничего вокруг. Поднять их на штурм? Сейчас? Смешно. У них даже лестниц не было.