Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 7)

Дикие звери и птицы, увидев войско, не спешили прятаться. Наоборот, они казались подлинными хозяевами этих мест. С мрачных уступов за людьми наблюдали орлы-бородачи – такие огромные, что их тень, скользящая по тропе, заставляла воинов инстинктивно вжимать голову в плечи. Птицы не кричали; они парили в безмолвии, выжидая, когда человек дрогнет. В кустах то и дело раздавался сухой треск: это уползали гадюки – пепельные, с резким черным зигзагом на спине, смертельно опасные в своей незаметности. Одна такая укусила обозного мула, и животное рухнуло, забрызгав скалу розовой пеной, а через полчаса его остов уже облепили черные мухи и какие-то металлически-синие жуки-могильщики, удивительно проворные в этом царстве холода и камня. А из-за скал за людьми следили жутковатые в своей неподвижности глаза местных тощих волков, готовых в любой момент наброситься на отставших и добить раненых. Ближе к вечеру волки начинали завывать – и это тоскливое монотонное завывание вползало в души воинов страшнее любого боевого клика. Оно не было громким – наоборот, оно словно рождалось прямо из горного безмолвия, из трещин в скалах, из холодного воздуха, который уже не грели ни доспехи, ни молитвы. Волки не приближались, но и не отставали. Они держались чуть выше по склонам, на грани видимости, двигаясь параллельно колонне, как серая тень, что перетекала с уступа на уступ.

Это были не те сытые, лоснящиеся звери фракийских лесов, которых когда-то доводилось ветеранам, ходившими в далекие балканские походы. Здешние волки казались порождением самого Пинда – тощие до прозрачности, с поджатыми животами и торчащими ребрами, которые ходуном ходили под жесткой, свалявшейся шерстью. Их шкуры имели цвет мокрого камня: серый с пепельным отливом, и лишь на загривках проступала угольно-черная ость. Глаза же горели желтым – сухим, лихорадочным огнем, в котором не было ни страха, ни злобы в привычном понимании. Там была только сытая, холодная расчетливость палачей, привыкших ждать.

Солдаты, еще сохранившие остатки суеверий, крестились и сплевывали через левое плечо. Другие – закаленные рубаки, прошедшие не один бой, – бледнели и машинально крепче сжимали рукояти мечей, хотя понимали, что против этих тварей сталь почти бесполезна. Волк не нападет на строй – но строй держался не вечно. А ночью, когда костры догорают, когда часовые клюют носом, а где-то в обозе раздается хриплый кашель раненого – тогда серые тени появятся. Бесшумно. Без единого рыка. Только глаза в густой тьме – две горящие искры, которые видят тебя, даже когда ты сам слеп.

К вечеру, когда горы наливались густой синевой и очертания дальних гребней таяли, словно их стирала чья-то огромная ладонь, вой начинался снова. Сначала один голос – высокий, дрожащий, похожий на плач ребенка. Ему отзывался второй, третий, и вот уже вся округа наполнялась этой жуткой, многослойной песней, которая, казалось, сотрясала сами скалы. Воины затыкали уши воском или просто грязью, но вой проникал сквозь пальцы, сквозь шлем, сквозь вату – он звучал внутри головы, нашептывая мысли о конце, о брошенных домах, о том, что обратной дороги нет.

Старый декурион по прозвищу Кремень, человек, который не вздрагивал, даже когда янычарская сабля вспарывала брюхо его коню, признался однажды Палеологу на ночном привале:

– Господин, я тридцать лет воюю. Меня турки не пугают. Латинские копья – тоже. Но эти проклятые звери… когда они молчат – хуже всего. Потому что тишина их значит только одно: они уже совсем близко.

И действительно, порой завывание вдруг обрывалось. Наступала такая тишина, что слышно было, как падает с камня замерзшая капля. В эти минуты воздух становился плотным, как перед ударом молнии. Люди сбивались плотнее, прижимались спинами друг к другу, лошади тревожно храпели и били копытами, чуя невидимую угрозу. И тогда в темноте, всего в нескольких шагах от крайнего костра, загорались два желтых угля. Или четыре. Или десять. Они не двигались – просто висели в воздухе, отдельно от тел, нездешние, насмешливые.

Одной темной ночью пропал человек. Обозный парень по имени Фока, нанятый Палеологом за небольшие деньги в Никее, который мечтал возвратить из похода с добычей, и потом помогать отцу в его гончарной мастерской. Он просто отошел в кусты за нуждой. А нашли его только утром – растерзанного так, как не рвет даже самое голодное зверье. Не ради мяса, а ради жестокости. Правда, и мяса на его обглоданных досуха костях тоже почти не осталось…

Его товарищ Мефодий, обезумев, схватил факел и швырнул в заросли, но в ответ услышал лишь сухой смешок эха. Волки исчезли. Но на закате следующего дня они вернулись. Они всегда возвращались. Потому что Пинд принадлежал им – не римлянам, не императорским стратегам, а этим серым теням, чье завывание было древнее Христа и самого Константина.

Самое страшное начиналось там, где тропа внезапно обрывалась. Горы под головокружительным углом уходили вниз – пластом осыпающегося известняка и серого сланца, по которому невозможно было спуститься, не сломав шеи. Тогда передовой дозор останавливался, и по рядам сзади шёл гулкий, полный отчаяния ропот: «Нет пути». Приходилось возвращаться, искать обход, теряя часы, а то и дни. Каждый такой обрыв означал, что нужно снова взбираться вверх – на перевал, где ветер валил с ног, пронизывая мокрые хламиды до костей, или спускаться вниз, в новый овраг, где между камнями чавкала жидкая, ледяная грязь.

Люди падали. Не от ран – от усталости. Иные садились на камень и смотрели в бездну пустыми глазами, не в силах сделать ни шага дальше. Их приходилось поднимать пинками и матом, а то и просто швырять, как тюки, на крупы лошадей. Лошади спотыкались, лязгали подковами по камню, и их скользящий, полный животного ужаса храп смешивался с воем ветра в расщелинах.

Ноги многих воинов, обмотанные тряпьем и кусками кожи, стерлись в кровавые волдыри. Обувь – мгновенно ставшие дырявыми сапоги и цыркулии – разваливалась. Острый горный щебень лез внутрь, впиваясь в плоть. Каждый шаг отдавался болью в позвоночнике, в коленях, в голове. А впереди, в промозглой дымке, уходили всё дальше такие же скорбные, бесконечные гребни Пинда, и казалось, что у этой горной страны нет конца, как нет конца страданию.

Люди проклинали день, когда родились, проклинали Палеолога, проклинали василевса, проклинали даже патриарха, который благословил этот поход.

Михаил ехал или шел, спешившись, в середине колонны, стараясь держать лицо бесстрастным. Внутри же разрасталась холодная, вязкая уверенность, что отец был прав: его послали сюда умирать. Но не просто умирать – умирать медленно, мучительно, в горах, где даже кости некому будет собрать для погребения. Изящная месть больного императора: не казнить официально, а дать возможность убить себя самому.

На пятый день пути, когда кончились припасы, а вода в бурдюках прокисла и источала неприятный запах, передовой отряд наткнулся на эпирскую засаду.

Это была не битва – резня. Эпироты, знавшие каждую расщелину, каждую пещеру, каждую тропу, обрушили на головы никейцев град камней и стрел. Люди падали, не успев даже вскрикнуть. Лошади ржали и бились в агонии, сбрасывая седоков в пропасть. Палеолог, оказавшийся в самой гуще, понял, что его отряд рассечён надвое и что если он не примет решение сейчас, через мгновение будет поздно.

– К скале! – заорал он, перекрывая шум. – Всем к скале! Живо!

Он первым погнал коня к нависающему скальному карнизу, под защиту огромного каменного выступа. За ним, спотыкаясь и матерясь, потянулись остальные. Стрелы с визгом вонзались в камень, высекая искры, рикошетили, калеча уже раненых.

Каллиакис, чудом уцелевший, прижимался к скале, бормоча молитвы. Глаза его были безумными.

– Мы погибли, – шептал он, – мы все погибли, стратилат! Здесь нет выхода.

Палеолог жестко схватил его за ворот кольчуги и с силой притянул к себе:

– Выход есть везде, если у тебя есть меч и если ты не боишься умереть. Ты – боишься? Или нет?!

Каллиакис замотал головой, но его трясущиеся руки говорили об обратном.

– Тогда делай, что я скажу, – тихо произнёс Михаил. – Ты знаешь и я знаю, что Ласкарис велел тебе следить за мной. Но сейчас он далеко, а эпироты – близко. И если мы не выберемся, твой господин не получит никаких донесений. Так что выбирай: ты со мной или ты с ними.

Он кивнул в сторону ущелья, откуда доносились победные крики нападавших.

Каллиакис побледнел ещё сильнее, но через силу кивнул.

– Что нужно делать?

– Прежде всего, не терять головы. Потерять ее мы еще успеем, это так просто… Эпирцы думают, что заперли нас здесь, среди этих скал, и им остается только добить нас. а мы должны постараться их обойти. – Палеолог помолчал и тихо произнес: – Это – наш единственный шанс.

– Я согласен, – сказал Каллиакис, стуча зубами. – Скажи, куда идти и что делать.

– Сначала я поговорю с лучниками. От них очень многое будет зависеть. – Палеолог скрипнул зубами: – А может быть, вообще все.

Михаил отдал приказ двадцати лучникам, уцелевшим в засаде. Они должны были зайти на гребень слева, отвлечь эпиротов ложной атакой. Сам же он с десятком самых отчаянных воинов решил обойти засаду с правого фланга, через каменный лабиринт, который заметил ещё на рассвете.