Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 6)

Запрыгнув в седло, Михаил некоторое время сидел на коне с мрачным напряженным лицом, никуда не двигаясь. Конь переминался под ним, косил темным глазом, отрывисто фыркал – но Палеолог его не слышал. В голове клубились обрывки каких-то странных мыслей, которые упрямо не желали складываться ни во что цельное. Он был как корабль в волнах без руля. Его судьба словно замкнулась в кованый круг, из которого не было выхода…

Не дожидаясь поводьев или шпоры, конь сам медленно двинулся вперед. Ритмичное покачивание в седле словно отрезвило Михаила. Он посмотрел на дорогу, и понял, куда движется конь. К дому. Там, где сейчас был отец.

Все правильно – надо спросить у него совета. Отец – единственный, кто мог бы подсказать ему, что делать.

Отец, Андроник Комнин Палеолог, хмуро и неприязненно посмотрел на него и повторил, упрямо качая головой:

– Нет, никакого совета ты от меня не услышишь!

– Но почему? – удивленно выдохнул Михаил.

– Потому что любой мой совет может стоить тебе жизни, – отрывисто произнес Андроник Палеолог. – А я не хочу играть жизнью собственного сына!

Михаил протянул руку, с силой сжал запястье отца:

– Если ты не дашь мне никакого совета, ты сразу убьешь меня. Здесь, в этом зале.

Их глаза встретились, и Андроника поразил холодный блеск в глазах сына. Каждый без слов понял, чего боялся другой.

– Ну, ладно, – Андроник Палеолог порывисто коснулся плеча Михаила, – ты услышишь мой совет. Когда военачальника посылают воевать, не дав ему войска – то он сам снаряжает свое войско. Продает или закладывает свое имущество, обращается к друзьям и родственникам, чтобы нанять солдат и купить им оружие. Так делали полководцы в Древнем Риме… так должен был бы поступить полководец ромеев и сейчас.

Андроник Палеолог недобро прищурился:

– Но… василевс не зря дал тебе такое слабое войско. Он явно не хочет, чтобы ты одерживал победы в Эпире.

– Да, похоже на то, – отрывисто бросил Михаил, глядя куда-то в сторону.

Андроник до боли сжал худые изможденные пальцы:

– Если ты каким-то чудом будешь одерживать победы – тебя обвинят в том, что ты желаешь захватить власть и занять место василевса. – Его голос дрогнул: – Ты знаешь, что делают с теми, кого обвиняют в подобных преступлениях против священной особы императора. А если ты потерпишь поражения, и вернешься без войска, разгромленным – то тебя обвинят в том, что ты предал интересы империи, и казнят за это.

Поблекшие от возраста серые глаза Палеолога-старшего потемнели от страха и растерянности, он внимательно вглядывался в лицо сына, в глубокий шрам, пересекавший его правую щеку – след от кончика сабли татарского воина.

– Твой выбор в любом случае – смерть, – выдохнул отец.

В зале повисла гнетущая тишина.

– Конечно, – пробормотал Андроник, – ты можешь попытаться выбрать средний путь – убежать в монастырь и затаиться там, приняв постриг и навсегда отказавшись от своих амбиций. Но, боюсь, это будет точно так же воспринято как сочетание предательства и дезертирства – и в твой монастырь быстро прибудут особые посланцы василевса. И будь уверен, что монастырские двери распахнутся перед ними, и никто их не остановит.

Михаил Палеолог ничего не ответил. Его густые темные брови собрались в одну прямую сердитую линию, которая словно перечеркнула его лицо на две половины – верхнюю и нижнюю. В зале воцарилось долгое молчание. Было слышно лишь, как с сухими шелестом шевелилась листва старого фигового дерева за окном.

– Есть еще один путь, – произнес наконец Михаил, с видимым трудом разжимая губы и ворочая языком. – Делать то, что должен делать военачальник, посланный Византией в Эпир, и делать это… не спеша. Делать – и ждать. Само время может помочь. Василевс серьезно болен, и в любом случае не станет более молодым. Так что…

Старый Андроник яростно взмахнул в воздухе рукой:

– Уповать на помощь времени?! Сколько их было таких, кто верил в это – и погиб, потому что руки людей оказались быстрее и проворнее времени, а само оно никогда никому не пришло на помощь!

– Я все это понимаю, – устало кивнул Михаил. – Но разве есть какие-то иные пути?

Глава 3. Поход, где наградой является сама жизнь

Михаил Палеолог заложил почти все свои наследственные имения, чтобы раздобыть денег для своего похода в Эпир. Выручить удалось намного меньше того, на что он рассчитывал – пользуясь счастливо подвернувшимся случаем, купцы безбожно торговались и вытягивали в свою пользу каждый солид. Но это было все равно лучше, чем ничего. Михаил сумел нанять дополнительных людей, запастись острыми мечами из египетской стали, которые перерубали даже железные гвозди, и припасами еды. Эпир отличался гористой местностью, и в его сухих каменистых горах ничего не росло – ни смокв, ни фиг, ни даже диких слив. Не водились там и дикие пчелы, от которых мог бы остаться мед в укромных местах. А бродить по таким иссушенным горам без пищи означало встретиться с неминуемой смертью. Теперь от этой опасности он и его люди были избавлены – хотя бы на время. А дальше… дальше Палеолог полагался на Божью волю.

Начало похода не предвещало ничего хорошего. Уже на второй день несколько всадников из передового отряда сорвались в ущелье и там и погибли – вместе с лошадьми.

Михаил Палеолог приказал остановить колонну и сам осторожно, останавливаясь на каждом шагу, спустился в ущелье по крутой, осыпающейся тропе, которую местные жители, наверное, использовали раз в поколение – да и то лишь для погребения своих мертвецов. Тела воинов лежали среди острых камней, неестественно вывернутые руки и ноги придавали им сходство с куклами, из которых вынули всю начинку. Одна лошадь ещё хрипела, её тёмный глаз был полон такого человеческого ужаса, что Палеолог отвернулся и приказал одному из лучников добить животное.

– Господин, – окликнул его молодой турмарх Георгий Каллиакис, которого Феодор Ласкарис, издеваясь над обоими, в самый последний момент приставил к Палеологу в качестве «советника и помощника», – воины боятся. Говорят, земля Эпира не принимает чужаков!

– Земля здесь такая же, как и в Никее, – жёстко оборвал его Михаил, вытирая со лба противный липкий пот, густо смешанный с красной каменной пылью. – Просто Никея не пыталась нас убить. Пока.

Он пристально посмотрел на Каллиакиса – тощего, с вечно блестящими от волнения глазами, с тонкими пальцами писца, а не воина. Василевс Ласкарис прислал его шпионить, это было ясно как день. Но Каллиакис был из тех шпионов, которые сами не знают, кому служат, – слишком напуганы собственной тенью, слишком всего бояться, чтобы твердо выбрать сторону.

– Передай нашим людям, – продолжил Палеолог, взбираясь обратно на своего нового коня (старого Григороса он оставил в Никее, не желая рисковать единственным существом, которое не предавало его), – что тот, кто дойдёт до Эпира живым, получит земли для себя и своих детей. Я заплачу за их имения из своего кармана. – Его лицо помрачнело и он процедил сквозь зубы: – А тот, кто повернёт назад, получит петлю. Я тоже заплачу из своего кармана – но уже палачу.

Они выбрались из ущелья наверх, и войско медленно двинулось дальше. Путь через Пиндские горы оказался хуже, чем предполагал Палеолог. Узкие тропы, по которым можно было пройти лишь по двое, а то и по одному, тянулись бесконечной чередой – и то и дело обрывались там, где горы под головокружительным углом уходили вниз, и тогда дорогу приходилось искать вновь. Тропы здесь были не столько дорогами, сколько звериными лазами: узкие, каменистые, они тянулись бесконечной чередой, то раздваиваясь, то вовсе исчезая в осыпях. Шеренги распались сами собой. Воины двигались по двое, чаще по одному, прижимаясь спинами к шершавому, еще хранившему ночной холод камню. Солнце здесь было редким гостем: над головой нависали рваные, свинцово-сизые тучи, которые Пинд цеплял своими пиками. Лишь изредка ветер раздирал их, и тогда в прорехи бил ослепительный, неласковый свет – он не грел, а лишь беспощадно высвечивал каждую морщину на лицах, каждый струп на руках и каждую бездну внизу. А когда облака смыкались вновь, мир гас, становясь похожим на изнанку серого одеяла.

Слева нависали скалы – не голые, а покрытые жесткой, почти металлической на ощупь растительностью. Это был колючий кустарник: можжевельник, скрюченный ветрами в причудливые узлы, и заросли барбариса, чьи кислые ягоды краснели, как капли старой крови. Каждая ветка цепляла за доспех, рвала плащ, а то и норовила выколоть глаз. Справа же разверзались пропасти, и смотреть туда было страшнее, чем в лицо монголам. На дне, на глубине, с которой человеческий крик долетал уже тоненьким, звенящим комариным звуком, белела пена горных рек. Там, внизу, жила своя, дикая жизнь: вода с ревом перекатывала валуны, и этот гул – то нарастающий, то затихающий – стоял в ушах постоянной, сводящей с ума угрозой. Оступившийся конь летел в эту пучину молча – крик просто не успевал догнать падение.

Флора здесь была угрюма и воинственна. Кроме колючек, выше начинались мхи: лишайники, свисающие со скал седыми космами, похожие на бороды мертвецов. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковато-гнилостным. В расселинах, где скапливалась земля, скрючились карликовые сосны – их корни ползли по камню, как жилы по кости.