Рафаэль Каносса – Михаил Палеолог, император Византии (страница 3)

Ответ пришёл сам собой, холодный и вязкий, как вода в Босфоре в феврале.

Радость. Он отдал в виде платы простую человеческую радость. Способность хохотать без оглядки на возможных доносчиков. Возможность полюбить женщину так, чтобы сердце, а не политический расчёт подсказывало нужные слова. Он стал великим императором, но перестал быть живым человеком. Превратился в машину для удержания власти – такую же сложную, такую же блестящую и такую же бездушную, как органы в тронном зале Магнавра.

Было еще многое другое, чем ему пришлось пожертвовать ради власти. Сначала – ради ее захвата, потом – ради ее удержания. Цена была огромной, подчас безмерной, но он все-таки выплатил ее – и имел возможность платить и дальше.

А вот другие заплатили за его восхождение на престол своими жизнями. И первым на память приходил все тот же светловолосый гигант Ратибор Всполох. Когда Михаил пришел наконец в себя в доме Продулии и султана Кейкавуса, и его жар спал, и опасность смерти отступила, Ратибор вымолил разрешение навестить его – и смеялся и радовался, как ребенок. Он бурно вспоминал тот жутковатый бой с монгольским всадником и все грозил своим увесистым кулаком в сторону бескрайних степей, по которым скакали коротконогие всадники на своих косматых, не боящихся ни пронизывающего холода, ни обжигающего зноя лошадках: «Ничево, магистр, они еще узнают нашу силу!»

Причем это странное слово – «ничево» – Ратибор произнес по-русски. Словно все должны были знать его. Но откуда? Слово было очень своеобразным, не похожим на другие. У сербов, которые иногда нанимались служить у византийцев, бытовало похожее слово – «ништа» – но оно и звучало по-другому, и значило не совсем то, что русское «ничево». В греческом языке тоже был аналог, но весьма отдаленный, и звучал совершенно иначе – «кафолу».

Михаил Палеолог покачал своей крупной головой, крепко посаженной на сильную мускулистую шею. Русь была совершенно не похожа на другие страны – и все, что было связано с ней, или происходило оттуда, тоже было окружено туманом, загадкой, играло не одним, а сразу несколькими смыслами. Даже православная вера, которая пришла на Русь из Римской империи, превратилась со временем в нечто иное – неуловимо отличное. Хотя все священнослужители, которые утверждали православие на Руси, были ромеями, поданными византийских василевсов – как и все русские церкви, и церковная утварь, и иконы в них. Вначале на Руси вообще было принято носить византийские монеты с христианскими изображениями как маленькие нательные иконы. При Михаиле IV в Киев был направлен митрополит Феопемпт, ставший Митрополитом Киевским и всея Руси. Великий русский повелитель Ярослав Мудрый очень любил его и специально для него обновил и расширил Собор Святой Софии, в котором стал служить Феопемпт.

Но уже как два индиктиона подряд, после взятия Киева монголами хана Батыя, столица Руси и сам Софийский собор были безжалостно разграблены, и русская митрополия в Киеве прекратила свое бытование. По крайней мере, последний русский митрополит Кирилл, который ездил в Никею к Константинопольскому патриарху Мануилу II для официального поставления на Киевскую митрополию, из Киева уехал, не в силах выдерживать гонения от татарских безбожников.

Палеолог прищурился, стараясь вспомнить поточнее. Что говорил ему об этом Великий логофет – Logothetes tou dromou, ведавший дипломатией и внешними сношениями Римской империи? Да, вроде бы митрополит Кирилл подался к новгородскому князю Александру, сумевшему сохранить под своей властью остатки Руси на севере страны, и стал служить ему. И вроде бы достаточно успешно – поскольку, по какой-то своей странной прихоти, татары согласились не трогать ни самого Новгорода, ни уцелевших там остатков православной церкви. Только переписали жителей для более точного сбора дани.

Михаил Палеолог вновь усмехнулся. Что и говорить, эти татаро-монголы были весьма прагматичны. Весьма! Когда надо – штурмовали огромные города и сравнивали их с землей, когда надо – оставляли в покое. Тот же Хулагу, взяв Багдад, не стал сразу лишать жизни багдадского халифа аль-Мустасима – сначала он долго и изощренно пытал его, пока тот не показал тайные казнохранилища Аббасидских правителей. Лишь после этого, убедившись, что халиф ничего не утаил от него, он распорядился переломать ему позвоночник. А затем Хулагу приказал немедленно восстановить Багдад, очистить город от убитых и мёртвых животных и вновь открыть базары.

Впрочем, Ратибору Всполоху это не помогло. Или тогда монголы были менее прагматичны, и больше жаждали крови своих противников? Ратибор был убит в очередной стычке через месяц после того, как Михаил Палеолог вылечился и вновь встал в строй. В русского богатыря тогда вонзились сразу три монгольские стрелы, одна сломалась и застряла в его теле, когда Всполох пытался вытащить ее, а затем ему на голову обрушился град камней из монгольской камнеметной машины, которую те притащили из далекого Китая. Византийцы тогда отошли назад, укрылись за естественным гребнем холма, и пережидали, пока на них перестанет лететь град камней из машины. Палеолог приказал вытащить Ратибора с поля боя и пытался понять, можно ли его спасти – перевязав раны и дав ему целебное питье.

– Ничево, – прошептал тогда русский. – Значит, пора мне…

На его широкой груди тускло блестел старый бронзовый крестик.

– А я думал еще долго воевать с тобой, магистр, – через силу улыбнулся Ратибор. – У тебя это хорошо получается. Но не судьба, значит. Ничево…

Да, он еще тогда разглядел в нем великое будущее, этот полуграмотный русский воин Ратибор. И хотел идти за ним верно служить ему. Если бы он не погиб тогда, то быть бы ему турмархом, или даже стратилатом. Но этого не случилось, ибо на его пути встали несколько монгольских стрел – и дурацкий камень, точно запущенный хитроумной китайской машиной.

– Знаешь… – Губы русского воина запеклись, и он едва шевелил ими. – Я ведь по правде и не из Искоростеня вовсе. А из Великого Новгорода. И служил не в Киеве, а в дружине князя Александра Ярославича, которого потом прозвали Невским. Но полаялся с ним, когда татарские баскаки и даруга заявились в Новгород взимать дань. Тогда пришлось бежать от гнева княжеского и татарского – далеко, куда глаза глядят. – Он чему-то улыбнулся: – И не Ратибор я, а Сава. Сава из Новгорода… – Его дух на этих словах отлетел – а Палеолог еще долго дивился судьбе этого русского, который убежал от гнева своего повелителя и не побоялся искать новую судьбу в тысячах стадий от родного дома, в который он так никогда и не вернулся.

Сзади вновь послышались шаги. Но на этот раз – более уверенные, тяжёлые. Он узнал эту поступь: Георгий Акрополит, его первый министр и его же почти единственный друг.

– Государь, – голос Георгия звучал мягко, но настойчиво. – Посол Карла Анжуйского привёз не только угрозы. Он привёз письмо от твоего племянника. И… известие из Генуи.

Михаил наконец-то развернулся.

Солнце било ему в спину, выхватывая из полумрака дворцового зала высокую фигуру министра. На лице Акрополита застыло то самое выражение, которое император научился читать за многие годы – «новости плохие, но терпимые, если действовать жестко».

– Читай, – коротко бросил Палеолог, возвращаясь в тень колоннады. – Только без придворных витиеватостей. Мы слишком стары, чтобы украшать яд сахарной глазурью.

Министр развернул пергамент, на миг зажмурился от яркого света, а затем произнёс:

– Венеция подписала с Карлом Анжуйским секретный договор. Они дают ему флот. А наш племянник… он подтвердил, что армяне Киликии готовы пропустить монголов через свои перевалы. Снова.

Василевс усмехнулся, и этот смех был похож на лязг цепей.

– Снова монголы, – тихо повторил он, глядя на крикливых чаек, что дрались за рыбу у самого пирса. – И снова греки, готовые резать греков. И снова западные волки, которые хотят прийти и всё отнять. Ты знаешь, Георгий, что общего между мной в сорок лет и мной сейчас?

Министр промолчал, зная, что вопрос риторический.

– Ничего, – ответил сам себе Палеолог. – Я так же боюсь пылинок в глазу. Просто теперь у меня есть власть сделать так, чтобы от этих пылинок страдали другие.

Он провёл ладонью по выбритому подбородку, затем опустил глаза на свои руки. Руки воина – узловатые, сильные, покрытые старческими пигментными пятнами. В них не было изящества царедворцев. В них была смерть, зажатая между костяшками пальцев, – чужая, но иногда и своя.

– Приготовь зал для приёма, – наконец произнёс император. – Посол Карла получит аудиенцию сегодня. И пригласи туда же… того самого старца из Сицилии, который называет себя пророком. Того, кто предсказал мне трон. Пусть сидит у трона на скамеечке для рабов, – губы Палеолога искривила жёсткая усмешка. – Пусть сицилийцы видят, что даже их пророки служат нам.

Акрополит поклонился и вышел, оставив императора наедине с морем, чайками, седыми волосами и рубцом, который никогда не заживёт до конца.

Михаил Палеолог в последний раз взглянул на Мраморное море, где солнечный свет играл с водой всё так же беззаботно, как тридцать лет назад в Анатолии. Природа не старела. Только люди.

А он, наверное, уже перестал быть человеком. Превратившись в то, чего так боялся: в каменного истукана с императорским венцом на голове, который даже не может заплакать от жалости к себе, потому что боится пылинок.