Рафаэль Каносса – Ирина - дочь деревенского батюшки (страница 4)

Водитель кивнул, припарковался у бордюра — нет, у поребрика, как говорят здесь. Ирина вышла. Ветер ударил в лицо, и на мгновение ей показалось, что она сейчас заплачет. Но не заплакала.

— Спасибо, — сказала она, заглянув в окно. — Как вас зовут?

— Коля, — ответил он. — А вас я знаю. Ирина. Из Оренбурга. Двигубский звонил, предупреждал. Сказал: «Встреть, проводи, не обижай». Я не обижаю. Я вообще никого не обижаю. Это Питер обижает. Моё дело маленькое.

Он улыбнулся. Улыбка была кривой, но не злой.

— Удачи вам, Ирина из Оренбурга. Если станет совсем плохо — приходите на набережную. Я там часто стою. У девятого причала. Покажу город, какой он есть. Без блеска.

— А какой он есть?

— Сырой, — сказал Коля. — Голодный. И немножко безумный. Как вы. Поэтому вы, может быть, и приживётесь.

Он уехал. «Волга» закашляла и скрылась за поворотом.

Ирина осталась одна под куполом Исаакия. Ветер выл, как живое существо. Она подняла воротник и пошла в сторону отеля.

Город смотрел на неё сотнями окон. Холодных, тёмных, немигающих.

В отеле её ждала записка от Двигубского. На фирменном бланке агентства. Три строки его резким, летящим почерком:

«Помни: Питер — не Москва. Здесь не продают. Здесь терпят. Будь твёрже, чем лёд на Финском заливе. Ф.Двигубский.»

Она спрятала записку в сумочку — ту самую, плоскую, черную, с которой ходила ещё в Оренбурге.

Показ был вечером. Дизайнер — молодой, нервный, с чёрными кругами под глазами — осмотрел её с ног до головы и сказал только: «Хорошо. Работай тихо. Не мешай ни музыке, ни остальным. Ты либо почувствуешь ритм и сердце показа, либо нет».

Она и не мешала. Она выходила на подиум и шла. Просто шла. Спина прямая, лицо — каменное. В зале шептались. Кто-то рисовал в блокноте. Кто-то смотрел в телефон. Ирина никого не видела. Она видела только свет. Слепящий, белый, беспощадный. Он выедал тени из-под глаз, делал кожу прозрачной, почти неживой.

После показа к ней подошла женщина. Она была одета очень стильно и дорого — глаз у Ирины уже стал наметанным, от неё пахло большими деньгами и чем-то французским, незнакомым.

— Вы замечательная, — сказала женщина. — Такая… дикая. Откуда вы?

Ирина пристально смотрела на женщину, на тончайшую сеточку морщинок, собравшихся вокруг ее глаз — несмотря на все отьявленные ухищрения пластических хирургов и косметологов.

— Из Оренбурга.

— Оренбург? — Женщина подняла брови, еле заметно улыбнулась. — Это где пуховые платки?

— И степь, — тихо добавила Ирина. — Ещё там степь.

Женщина хотела что-то сказать, но её кто-то позвал. Она улыбнулась, кивнула и исчезла в толпе таких же дорогих, пахнущих деньгами людей.

Эта женщина так и осталась загадкой для Ирины. Как и дизайнер Вилибальд Китаев. Она так и не почувствовала его ритмов, не нащупала сердце показа. Просто отработала, и все. А может, их и не было — этих ритмов и сердца? Похоже, здесь, в Петербурге, все старались казаться более загадочными и таинственными, чем были на самом деле.

Отработала — и всё. Три выхода. Семь минут на подиуме. Сорок две секунды под светом софитов. Ирина считала. Она теперь считала всё. Шаги. Повороты. Взгляды в зал. Каждый жест стоил денег, хотя денег она ещё не видела — только цифры в контракте, красивые, как витрина ювелирного магазина.

В гримёрке она сняла платье — тонкий шёлк, который стоил больше, чем её мать зарабатывала за полгода. Повесила на плечики. Аккуратно. Этому её тоже научили. Не множить, не мять, не оставлять следов помады на воротнике.

В гримёрке Ирина сидела одна. Сняла туфли. Ноги гудели. Пальцы были стёрты в кровь. Она посмотрела на себя в зеркало — на грим, на усталые глаза, на чужую, нарисованную красоту.

— Ну что, Августин, — сказала она зеркалу. — Ты голодал в осаде. А я, кажется, начинаю понимать, что это такое — быть живым товаром. Только вандалы приходят с мечами, а эти — с контрактами.

Она улыбнулась. Улыбка вышла кривой.

Телефон завибрировал. Мать.

— Иришка, ты там как? Я в церковь ходила. Батюшка Георгий велел передать, что молится за тебя каждый день. И свечку поставил. Большую.

— Скажи ему спасибо, мам.

— А ты сама-то молишься?

— Некогда, мам. И потом — я не знаю, кому теперь молиться. В Москве одни боги, в Питере — другие. А Оренбург далеко.

Мать всхлипнула в трубку.

— Не говори так, дочка. Господь один везде.

— Может быть, — сказала Ирина. — Но я Его здесь не встречала.

Они поговорили ещё пять минут. О погоде, о здоровье, о том, что соседка Света вышла замуж. Обычные разговоры, за которые держатся, как за соломинку, когда тонешь.

Ирина положила трубку, посмотрела на потолок. На потолке были трещины. Как карта незнакомой страны.

Она вспомнила слова Двигубского: «Здесь никто не работает. Здесь живут или умирают»*.

— Тогда я буду жить, — сказала она вслух. — Назло всем вандалам.

За стеной кто-то громко смеялся. Ехала по коридору тележка с посудой. Где-то на Неве гудел катер.

Ирина вышла в коридор. Рядом раздевались другие девочки. Тонкие, высокие, с одинаковыми лицами — только волосы разные. Они говорили между собой тихо, почти шёпотом. Обсуждали кого-то. Смеялись. Смех был пустым, как карман после покупки дорогой вещи.

Одна из них — рыжая, с веснушками, которые тонкий слой тонального крема не мог скрыть до конца — повернулась к Ирине:

— Ты новенькая?

— Да, — помедлив, бросила Ирина. К чему скрывать — все равно все тут все узнают. И очень быстро.

— Откуда?

— Из Оренбурга, — заученным тоном произнесла Касаткина.

— Это где? — спросила другая, брюнетка с длинной шеей, похожей на лебединую.

— За Уралом, — сказала Ирина. — Там, где кончается Европа и начинается Азия.

Девушки переглянулись. Им было всё равно. Им было всегда всё равно на всё, кроме своих портфолио, своих кастингов и своих мужчин, которые были или богатыми, или очень богатыми.

— Слушай, — сказала рыжая, нанося помаду уже на голые губы — привычка, которой Ирина не понимала. — Ты не обращай внимания на Вилибальда. Он всегда такой. У него нет сердца. У него вместо сердца — портновский сантиметр.

— Я и не обращаю, — ответила Ирина. — Я его вообще впервые в жизни увидела.

— И правильно. Здесь вообще не на что обращать внимание. Все играют роли. Типа ты — стерва, он — гений, я — уставшая от жизни красавица. Но внутри — пусто. Как в том доме на Литейном, который забросили ещё при царе.

Брюнетка засмеялась. Смех был звонким, но неживым — как у механической куклы.

— Ты прямо философ, Ленка, — протянула брюнетка с длинной шеей.

— А кто здесь не философ? — пожала плечами рыжая. — В Питере без философии нельзя. Иначе сойдёшь с ума от этого неба. И от этой истории.

Ирина собрала сумку. Спрятала туда паспорт, помаду, кошелёк с тремя тысячами рублей — всё, что у неё было на сегодня. Остальное лежало на карте, к которой она ещё не привыкла.

— Ты куда сейчас? — спросила Ленка.

— В отель. Спать.

— Одна?

— Одна.

Ленка хмыкнула.

— Правильно. Держись подальше от всех. Здесь друзей нет. Есть только попутчики. На один показ, на одну ночь, на один контракт. Потом они исчезают. И ты исчезаешь. Все исчезают.

Ирина вышла на улицу. Ветер с Невы ударил в лицо, и она зажмурилась. Когда открыла глаза — увидела Колю. Тот самый водитель. Стоял у своей «Волги», курил, смотрел на неё.

— Ну как? — спросил он.