Рафаэль Каносса – Ирина - дочь деревенского батюшки (страница 5)

— Нормально, — сказала Ирина. — Отвезите меня в гостиницу.

Они ехали молча. Город мигал огнями. Где-то горел Исаакий. Где-то темнел Спас-на-Крови — молчаливый, как память о чужой смерти.

— Коля, — спросила Ирина, — а вы верите, что здесь можно стать своей?

— Не знаю, — ответил он, не поворачивая головы. — Может, можно. Только нужно понять, какой ценой. Цена здесь всегда выше, чем кажется сначала.

Ирина посмотрела в окно. В стекле отразилось её лицо — усталое, чужое. Она вдруг подумала об отце Георгии. О его письмах, которые он писал, но не отправлял. Мать рассказала ей по секрету.

«Батюшка переживает за тебя, — сказала Людмила Сергеевна. — Каждую ночь молится. А днём — всё на колокольню ходит. Звонит. По одному разу. Не по чину, говорит, но Господь простит».

— Остановите, — сказала Ирина.

— Опять?

— Да.

Она вышла из машины, подошла к парапету. Нева текла мимо — тёмная, холодная, бесконечная. Где-то в этой воде отражались звёзды. Или не звёзды. Может быть, просто огни набережной.

— Я справлюсь, — сказала она тихо, обращаясь непонятно к кому — к батюшке Георгию, к матери, к себе самой. Я справлюсь.

Ветер не ответил. Ветер только завыл погромче, забираясь под пальто, выстужая тело, напоминая, что здесь, в этом городе, никто никому ничего не должен. И никто никому не поможет — если ты сам себе не поможешь.

Ирина вернулась в машину.

— Поехали, — сказала она.

И они поехали — через мосты, через каналы, через улицы, которые помнили Пушкина и Достоевского, помнили блокаду и революции, помнили всё, что только может помнить город, построенный на костях и болоте.

— А знаете, — сказал Коля, паркуясь у «Астории», — у меня дочь мечтает стать моделью.

— И вы её пустите?

— Пущу, — сказал он. — Потому что если не пустить — она всё равно уйдёт. А так я хотя бы рядом буду. Присмотрю. Как за вами.

Ирина посмотрела на него. В свете уличного фонаря его лицо казалось старым и мудрым — как у человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы радоваться.

— Спасибо, Коля, — сказала она.

— Не за что, — ответил он. — Спокойной ночи, Ирина из Оренбурга. Завтра будет новый день. И новый показ. И новые загадочные женщины, которые исчезают, не успев представиться.

Он уехал. Ирина вошла в отель. Портье кивнул ей — вежливо, но без интереса. В лифте она посмотрела на своё отражение в зеркальной стене.

— Завтра будет новый день, — повторила она за Колей. — И новый показ.

Лифт открыл двери. Коридор был пустым и длинным, как жизнь. Ирина пошла по нему, считая шаги. Один. Два. Три.

В номере она не стала включать свет. Подошла к окну. Город лежал перед ней — огромный, холодный, красивый, как чужой бриллиант в витрине. До которого нельзя дотронуться.

Она легла в постель, не раздеваясь. Закрыла глаза. И сквозь сон — или не сквозь сон? — ей показалось, что она слышит колокольный звон. Один удар. Ещё один.

Ночь в Петербурге была холодной и длинной. Но Ирина не боялась темноты. Она выросла в степи, где темнота умела ждать и набрасываться внезапно. Эта темнота была другой — городской, суетливой, она боялась сама себя.

Ирина закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Ей снилась только пустота. И где-то далеко-далеко — тихий звон колоколов. Свято-Даниловский. Отец Георгий. Мать со старым платком в руках.

Отец Георгий звонил на колокольне Свято-Даниловского. Или ей только казалось.

А за окном всходило солнце. Серое, питерское, похожее на плохо выстиранную простыню.

Глава 4. Рим — вечный город.

Отношения, которые утановились у Ирины с Феликсом Двигубским, были ровными. И — все. Как он и обещал в самом начале, Двигубский не требовал от нее ничего лишнего, в меру загружал работой, и внимательно следил за тем, чтобы Ирину постоянно фотографировали аффилированные с «Liquid Stars» профессиональные фотографы, и лицо ее постепенно становилось все более узнаваемым. Больше ничего… Но сегодня неожиданно вызвавший ее Двигубский выглядел необычайно взволнованным, и Ирина почувствовала внезапную слабость в коленях.

— Проходи, садись, — возбужденно бросил он, не отрывая взгляда от экрана большого компьютера, и Ирина вновь почувствовала себя не в своей тарелке. На языке вертелась дурацкая фраза типа “Нет, уж лучше я постою” — но Ирина все-таки справилась со своими эмоциями, и опустилась в удобное низкое кресло перед большим письменным столом директора «Liquid Stars», возвышающимся посреди его прсоторного кабинета, словно дредноут среди морских просторов.

По сравнению с обстановкой в агентстве Василия Стародубцева в Оренбурге, интерьеры московского «Liquid Stars» выглядели словно королевские покои. Особенно кабинет директора. Можно было только догадываться, сколько стоило огромное зеркало в резной серебряной рамке справа от Двигубского, или комод работы французского мастера Буля в противоположном углу — с инкрустациями из черепахового панциря и позолоченной бронзы. Изысканный вкус хозяина кабинета дополнялся его богатой фантазией, а денег на обстановку Двигубский, судя по всему, не жалел. И вряд считал.

Феликс оторвался от экрана компьютера и повернулся к Ирине. Несколько секунд он пристально разглядывал ее — так пристально, что ей вновь стало немного не по себе.

— Как ты думаешь — наверное, это грех скрывать от мира русскую красоту? — Он сильно постучал пальцем по столу — по кабинету разнеслось что-то вроде барабанной дроби. — Прятать в России красоту русских женщин, в то время как она могла бы облагородить этот мир! По крайней мере, сделать его лучше, придать ему изящество… и совершенство.

Ирина молчала, только пальцы её невольно сжали подлокотники кресла. Двигубский же, напротив, распрямился, и глаза его — обычно холодные, с прищуром собственника — сейчас горели тем странным огнём, какой бывает у человека, который вот-вот подкинет дров в камин, и сам знает, что пламя взметнётся выше головы.

— Ты слышала когда-нибудь о Винченцо Мальдини? — спросил он и, не дожидаясь ответа, зашагал по кабинету. Ковёр под его ногами был такой густоты, что шаги сделались вовсе бесшумными, отчего вся его стремительная фигура казалась призрачной. — Скорее всего, слышала. Но этот знаменитый римский модельер для тебя всего лишь имя. Одно из тысяч имен. А между тем, Ирина, этот человек — моя старый друг. Мы познакомились с ним еще тогда, когда я работал в Доме моды Вячеслава Зайцева.

Двигубский перекрестился:

— Надо будет не забыть приехать на Жегаловское кладбище, поклониться его могиле. Великий человек… По-настоящему, он должен был лежать на Новодевичьем — но что случилось, то случилось.

Ирина кивнула:

— Я читала, что это сын Зайцева Егор решил похоронить отца именно на Жегаловском кладбище. Неподалеку от дома, где он жил все последние годы.

Двигубский резко взмахнул в воздухе рукой:

— И сам лег рядом с ним в мерзлую землю всего несколько месяцев спустя! Эх, Ирина, если бы я мог все рассказать об эмто — все, что я знаю! Но до поры до времени приходится… держать себя в руках.

Он замолк, видимо, пытаясь вспомнить отправную точку их разговора. Наконец, его лицо разгладилось:

— Итак, я впервые увидел Винченцо Мальдини, когда он входил в Дом моды Зайцева на проспекте Мира в начале девяностых. Это был настоящий приход короля — в окружении многочисленной свиты, в длиннополой шубе из соболей, Винченцо Мальдини ничуть не уступал прославленным королям девятнадцатого столетия. А может быть, и превосходил их… Впрочем, и сам Вячеслав Зайцев ничуть не уступал ему — а свита у Зайцева была ничуть не меньше. Так и сошлись два короля в фойе Дома моды — как сейчас помню. А я стоял чуть поодаль и, разинув рот, наблюдал за их царственными улыбками, рукопожатиями, слушал первые реплики, которыми они обменялись.

Двигубский провел рукой по лицу. «Сколько же всего живет в его голове — встреч, образов, воспоминаний!» — поразилась Ирина.

— А потом — со временем — я и сам познакомился с Винченцо Мальдини. Сто раз бывал у него в Риме — и на работе, и дома. До начала СВО. Но и во время СВО — тоже. — Двигубский сдержанно усмехнулся: — Итальянцы ведь не поют в общем хоре голосов НАТО, у них — совершенно особая ария… а Россию и нашу культуру они ценят столетиями.

Феликс Двигубский помолчал, словно вспоминая мельчайшие подробности своих встреч с римским модельером Мальдини.

— И вот представь, — продолжал Двигубский, остановившись у окна и глядя куда-то сквозь стекло, сквозь московскую суету, сквозь тысячу вёрст, прямо в самое сердце Италии, — представь себе человека, который шьёт платья так, как другие молятся. Каждый стежок — как крестное знамение. Каждая вытачка — как вздох. Я, Ирина, повидал на своём веку много портных, много модельеров, много фокусников от моды. Но Мальдини — это не фокусник. Это жрец.

Он повернулся к ней, и лицо его сделалось вдруг усталым, почти старым.

— Мы сошлись с ним не на эскизах и не на выкройках. Мы сошлись на вине. На старом, выдержанном «Барбареско», которое он открыл в два часа ночи в своём римском доме, в комнате, где на стенах висели эскизы отца — того самого Мальдини-старшего, который шил платья еще для Софии Лорен. Ты понимаешь, что это такое? Не для кинозвёзд, нет — для неё. Для женщины, которая сама была богиней. И когда я спросил Винченцо, трудно ли шить для таких, он засмеялся и ответил: «Феликс, труднее шить для тех, у кого нет души. А у кого душа есть — тот сам подскажет, куда иголку воткнуть».