Рафаэль Каносса – Ирина - дочь деревенского батюшки (страница 3)

— Это хорошо. Это очень хорошо. Девушки, которые узнают себя в этих фотографиях, уже никуда не годятся. Они уже не хотят меняться. А ты хочешь?

— Я хочу работать.

— Работать? — Он снова засмеялся, но на этот раз тише, почти ласково. — Деточка, здесь никто не работает. — Двигубский выдержал театральную паузу и бросил суровым тоном. — Здесь живут или умирают. Третьего не дано.

Он открыл дверь и жестом пригласил её войти. Внутри была небольшая комната без окон. Только стол, два стула и большое зеркало в полный рост. Ирина шагнула внутрь и сразу увидела себя — со стороны. Испуганную? Нет. Настороженную. Слишком прямую спину. Слишком сжатые губы.

— Садитесь, — сказал Двигубский, усаживаясь напротив. — И давайте сразу договоримся. Я не буду вас трогать. Я не буду предлагать вам ничего, что вы не захотите делать. Мне это не нужно. Мне нужны живые лица, а не сломанные куклы. Сломанные куклы плохо продаются. Вы меня понимаете?

— Понимаю.

— Тогда первый вопрос. — Уголки его рта предательски дрогнули. — Вы когда-нибудь пили текилу в пять утра на Патриках с людьми, чьи имена нельзя произносить вслух?

— Нет.

— Умеете падать на каблуках, чтобы не сломать лодыжку, и при этом улыбаться?

— Научусь.

Феликс на мгновение замялся.

— Будете плакать, если вас назовут провинциальной дурой?

— Буду. Но не при вас.

Двигубский откинулся на спинку стула. Живот натянул светло-голубую рубашку. Живые глаза смеялись.

— Василий не ошибся. — Он достал из стола тонкую папку и протянул ей. — Здесь договор. Читайте внимательно. Особенно мелкий шрифт. Я плохой человек, Ирина. Но я честный плохой человек. — Он назидательно поднял палец вверх: — Это в Москве дороже, чем хороший.

Ирина взяла папку. Пальцы не дрожали.

— Когда приступать?

— Завтра в восемь утра. Будет первый съемочный день. Только не опаздывайте. Опаздывающих я не люблю больше, чем врунов.

Она кивнула и встала.

— Спасибо.

— Не благодарите. Благодарность не оплачивает аренду квартиры в Москве. — Он вдруг наклонился вперед и добавил почти шепотом: — И ещё. Августин, про которого вам рассказывал Стародубцев, был прав. Молитвы не спасают. Но если вы будете работать как проклятая — может быть, и спасётесь. Хотя бы от Оренбурга.

Ирина замерла у самой двери.

— Откуда вы знаете про Августина?

Двигубский улыбнулся. Улыбка у него была нехорошая. Но глаза — живые, проницательные — вдруг стали почти добрыми.

— Деточка, в Москве все всё знают про всех. Это первый урок. А теперь идите. Завтра будет трудно.

Уже через неделю агентство Двигубского «Liquid Stars» преобразовало ее временный контракт в постоянный, потому что таких девушек оренбургская степь рождала редко: сто семьдесят восемь сантиметров, белокурые волосы, серые глаза, в которых, казалось, навсегда застыло осеннее небо. Когда эта весть через мать Ирины дошла до Свято-Даниловского, отец Георгий молился особенно усердно целую неделю.

Когда она начала ездить на показы в Санкт-Петербург, он стал молиться ещё усерднее.

Когда-то, в далекой молодости, отец Георгий Касаткин побывал в Петербурге. Тогда город постепенно приходил в себя после десятилетий Советской власти, медленно привыкая к возвращению своего древнего имени — Санкт-Петербург — и прежних названий своих улиц, набережных и площадей: Дворцовой, Большой Морской, Биржевой, Галерной, Садовой, Фурштатской, Малой Сампсониевской, Большой Конюшенной. Касаткин молился в знаменитом Исаакиевском оборе, под его золоченым куполом, дошел пешком до Храма во имя Воскресения Христова, называемого в народе «Спаса-на-Крови», построенном на том самом месте, где в 1881 году было совершено покушение на Александра ІІ, стоившее государю жизни. И тоже молился под его темными сводами. Священник посетил и Князь-Владимирский собор, и Николо-Богоявленский, особо любимый петербужцами, и Сампсониевский — построенный Петром Великим в честь победы над шведами при Полтаве. И все же он так и не проникся до конца этим городом, он не стал для него ни близким, ни родным.

Слишком много камня. Слишком много воды. Слишком много истории, которая давила на плечи, как необработанная гранитная глыба. В Оренбурге — степь, небо, простор. Там душа дышит. Там Господь ближе, потому что между тобой и Ним нет ни одного архитектурного излишества.

А здесь — барочные фронтоны, атланты, карнизы, лепнина. Красиво, но тяжело. Как молитва на латыни, когда не понимаешь ни слова.

Отец Георгий тогда, в молодости, зашёл в Казанский собор. Постоял у иконы Божией Матери. Прошептал: «Помоги. Не мне — всем. Не понимаю я этот город. Не принимает он меня. И я его — тоже».

Он уехал из Петербурга через три дня. И больше никогда туда не возвращался. А теперь — дочь. Его единственная Ирина. Там. В этом городе из воды и камня, где люди молятся так же исступлённо, как проклинают, и проклинают так же свято, как молятся.

— Господи, — зашептал он в алтаре, когда служба кончилась, а в храме никого уже не было. — Ты ведёшь её. Я знаю. Но почему таким путём? Почему не прямым? Почему не через степь, не через тишину, а через эти огни, через этих людей, у которых глаза пустые, как монеты?

Он зажег свечу. Поставил перед образом Николая Угодника — покровителя путешествующих.

— Сохрани её, — взмолился отец Георгий. — Она сильная. Но сила без веры — это только кости. А кости ломаются.

Глава 3. Глава серая, холодная, питерская.

Санкт-Петербург встретил Ирину пронзительным ветром с Невы — таким же, каким, наверное, встречал всех, кто приезжал сюда из степи. Холодным, сырым, въедливым. Ирина стояла на Дворцовом мосту, кутаясь в тонкое пальто, и смотрела на серую воду. Вода была тяжёлой, как свинец. В ней не отражалось небо. Только холод.

— Привыкнешь, — сказал ей водитель, местный, с лицом, похожим на старую картофелину. — Первый год всегда ломает. Потом либо уедешь, либо станешь своей.

— А вы — свой?

— Нет, — усмехнулся он. — Уже десять лет ломаюсь. Но уезжать поздно. Квартира, семья. Да и куда отсюда уезжать? В Москву? Там ещё хуже.

— А вы пробовали? — спросила Ирина, не отрывая глаз от воды. — В Москву?

Водитель закурил. Сигарета была дешёвой, и ветер съедал дым быстрее, чем тот успевал добежать до лёгких.

— Пробовал. Целых два года. Не понравилось. Там всё быстрее. Люди быстрее, деньги быстрее, смерть быстрее. А здесь хотя бы понятно, как тонуть. — Он криво усмехнулся: — Медленно. С достоинством.

Ирина повернулась к нему. Лицо у него было простое, крестьянское. Такие лица она видела в Оренбурге на рынке. Но глаза — нет. Таких глаз в Оренбурге не было. В них застыла какая-то серая, питерская тоска.

— Так вам нравится здесь? — спросила она. — Или нет? Я не понимаю.

— Кому здесь нравится? — он усмехнулся, выпустил дым в сторону Невы. — Здесь не нравится. Здесь привыкают. Или спиваются. Или становятся святыми. Третьего, как в анекдоте, не дано.

— И кто вы?

Он помолчал. Посмотрел на воду. Потом на свои руки — крупные, с чёрной каймой под ногтями.

— Я в процессе, — сказал он наконец. — Пока не спился, святым тоже не вышел. Значит — привыкаю. Ещё лет пять, и, может быть, стану своим. Или не стану. Увидите.

Он затушил сигарету о перила моста. Окурок упал в воду. Вода приняла его равнодушно.

— Вам куда, красавица?

— В отель. «Астория», — сказала Ирина.

Водитель присвистнул.

— Ого. А я думал, вы начинающая. Такие в «Астории» не живут. Там другие живут.

— Это агентство оплатило. На время показов.

— А-а-а, — протянул он с пониманием. — Тогда понятно. Кормят перед забоем. Тоже привычное дело.

Они пошли к машине. Старой, потрёпанной «Волге» цвета мокрого асфальта. Внутри пахло бензином, табаком и ещё чем-то сладким — то ли пирожками, то ли женскими духами, которые давно выдохлись.

— У вас жена есть? — спросила Ирина, когда машина тронулась.

— Была, — коротко ответил он. — Теперь есть дочь. Дочь важнее. Дочь здесь родилась. У неё уже голос питерский, выговор северный. Она не скажет «поребрик», скажет «бордюр». И «парадная» вместо «подъезд». Я её не переучиваю. Пусть будет своей. А я так — при ней. Сторож.

— Тяжело?

— Всем тяжело, — сказал он, переключая скорость. — Вопрос не в тяжести. Вопрос в том, готов ты терпеть эту тяжесть или нет. Я готов. Пока.

Они проехали мимо Исаакия. Огромный купол висел над городом, как закрытое небо. Ирина вспомнила отца. Георгий Касаткин рассказывал, что молился здесь когда-то. Стоял под этим куполом и чувствовал себя песчинкой.

— Остановите здесь, — сказала она вдруг.

— Рано. До «Астории» ещё два квартала.

— Я хочу пройтись.