Рафаэль Каносса – Ирина - дочь деревенского батюшки (страница 2)

Василий Стародубцев прищурился:

— Когда я был в Алжире, то специально попросил, чтобы меня свозили в город Аннаба — место, где служил христианским епископом Августин. И где он умер от голода и от болезней во время осады города вандалами. Сколько Августин и его священники ни молились о спасении города от захватчиков, это не спасло Аннабу — город пал от рук вандалов, и в итоге от него остались одни руины. Было ли это угодно Господу, не знаю — ведь даже останки самого Августина пришлось тайно вывезти в Италию, чтобы спасти их от поругания вандалами. Сейчас они погребены в Павии в церкви Св. Петра — я тоже туда заезжал. А в Аннабу из Павии через тысячи лет перевезли часть правой руки Августина, чтобы она хранилась там подле памятника Августину, воздвигнутого на развалинах Гиппона — так называлась Аннаба до того, как Гиппон не захватили и не сравняли с землей иноземцы.

Ирина пожала плечами:

— Вандалы… Что с них взять… Наверное, это было испытание, посланное свыше…

Лицо Стародубцева окаменело:

— Поменьше бы таких испытаний! Ты же понимаешь, сколько при этом погибло людей — в том числе и женщин, и детей. И храм, в котором служил епископ Августин, тоже не уцелел… И молитвы, как я уже сказал тебе, совсем не помогли.

Отставной полковник провел рукой по лицу, словно стирая с него неприятные эмоции, успокаиваясь.

— Но я что-то слишком далеко увел тебя в сторону от главной темы. А она заключается в том, что здесь тебе, Ира, работу не найти. Само наше агентство занимается тем, что проводит поиски среди местных женских кадров — но тем девочкам, которые хотят работать по специальности, в итоги приходится уезжать. В Москву или Санкт-Петербург — только там они могут раскрыть свой потенциал. Вот что предстоит тебе, если ты захочешь идти по этому пути. Как минимум, ты окажешься далеко от дома и от своих родных. Готова ли ты к этому?

В тесном кабинете Василия Стародубцева воцарилось молчание. Ирине казалось, что она слышит, как бьется ее сердце.

Касаткина смотрела в окно. Там, за пыльным стеклом, был знакомый и привычный ей с детства Оренбург. Двигаясь по улице Урицкого в сторону улицы Куйбышева и площади Ленина, люди спешли по своим делам. Никто не думал об Августине и вандалах.

— Я не боюсь уезжать, — сказала она тихо. — Боюсь остаться здесь и каждый день чувствовать, как я упускаю свой шанс. Возможно, это греховно. Возможно, что это и есть гордыня. Но я ничего не могу с собой поделать.

Стародубцев кивнул. Он видел это раньше. Много раз.

— Хорошо. Тогда забудь на время про то, что тебя окружало с детства — провинция, сельская жизнь, весь этот неспешный ритм — от дома к колодцу, от колодца к хлеву, от хлева к сенокосу и к реке. Если вс у тебя получится, твой темп невероятно ускорится. Тебе понадобятся деньги, связи и железное здоровье. Что в Москве, что в Петербурге не любят слабых. «Москва слезам не верит» — это не пословица, это всамделишная правда.

Он достал из стола потертую папку.

— Вот три адреса. Три человека, которым я доверяю. — Бывший полковник покачал головой: — Они не святые. Но они живы и при деле. Позвонишь им, когда решишься.

Ирина взяла папку. Бумага была теплой от его рук.

— А вы? — спросила она. — Почему вы сами не уехали?

Стародубцев усмехнулся. Усмешка вышла жесткой, как старая кожа.

— Я уже прошел свои осады, Ира. Здесь мой Гиппон. Пусть от него остались одни руины. Но я не хочу, чтобы мою правую руку возили по чужим церквям.

Он зажег сигарету. Дым поплыл к потолку, где уже много лет никто не белил известку.

— Думай до завтра. А теперь иди. У меня другая встреча через десять минут.

Ирина встала и направилась к выходу. У двери она обернулась.

— Августин все-таки был святой. Несмотря ни на что.

— Безусловно, — сказал экс-полковник, не глядя на нее. — Но на святых молятся и им поклоняются после их смерти. А живым нужно есть каждый день.

Дверь закрылась. Стародубцев остался один в своем тесном кабинете, где пахло недорогим табаком, застарелой пылью и проигранными битвами.

Глава 2. Прыжок из Оренбурга в Москву

Стоя на центральном вокзале Оренбурга в ожидании поезда, Ирина машинально гладила мать по широкой, уже чуть поникшей спине:

— Не плачь, мама! Все будет хорошо! Я уже обо всем договорилась.

Мать, Людмила Сергеевна Касаткина, подняла на нее заплаканные глаза:

— А если все, что тебе наобещали по телефону — ложь? Разве можно доверять людям, о которых ты раньше вообще ничего не слышала? С которыми у тебя не было никаких дел? Что, если… — Ее голос задрожал — и стих. Мать была не похожа на саму себя.

На мгновение, Ирину кольнуло острое чувство жалости. И раскаяния. Ведь это она, только она сама, вызвала в матери всю эту бурю жутких, противоречивых чувств — от отчаяния до страха и безмерной жалости и к ней, и к себе самой. Порой, когда она глядела на мать, у нее буквально разрывалось сердце.

— Не надо, мам. — Ирина медленно убрала руку со спины матери и сжала её ладонь. Ладонь была мокрой и горячей. — Я не девчонка. Мне почти девятнадцать лет. И если я не попробую сейчас — то потом буду винить только себя.

Людмила Сергеевна вытерла глаза платком. Платком, которым вытирала все слёзы последних двадцати лет. Ирина знала этот платок с детства.

— Знаешь, я отдала бы все на свете, чтобы на твоем месте оказалась любая другая девчонка. Они все-таки чужие. Их не так жалко. А ты — родная.

— Если я — родная тебе, ты тем более должна понять меня. — Ирина не повысила голос. Но в её словах появилась сталь, которую мать слышала редко. — Мам, мы живём в Оренбурге. И в современной России. Не в прошлом веке.

Объявили посадку. Голос из динамика был равнодушным и металлическим, как нож.

— Всё. Мне пора.

Ирина подхватила сумку. Старую, кожаную, которую отец купил ещё перед тем, как приехать в село Свято-Даниловское. Сумка была тяжёлой, но это была хорошая тяжесть.

— Звони каждый день, — сказала мать уже тихо, почти шёпотом. — И если что — сразу возвращайся. Я здесь. Я всегда здесь.

— Знаю.

Они обнялись. Крепко, но недолго — так обнимаются люди, которые боятся, что объятие может стать последним.

Ирина шагнула вперёд, не оглядываясь. Сзади всхлипнула мать. Сзади кто-то крикнул «не стойте в проходе». Где-то плакал ребёнок.

Вагон был старым, но чистым. Ирина бросила сумку на полку, села у окна. Поезд дёрнулся. Перрон поплыл назад.

Мать стояла в толпе. Маленькая, в тёмном пальто. Уже не махала рукой — просто смотрела.

Ирина смотрела на неё, пока та не превратилась в точку. Потом точка исчезла.

Тогда она отвернулась к окну. За окном начиналась степь. Бесконечная, плоская, жёлтая. Никаких вандалов, никаких святых. Только провода вдоль путей и редкие деревья, прибитые ветром к земле.

— Ну что ж, Августин, — прошептала Ирина. — Ты в Африку, я в Москву. Посмотрим, чья осада будет легче.

Поезд набирал ход. В тамбуре кто-то курил и смеялся. Жизнь продолжалась.

Феликс Двигубский — один из трех рекомендованных Ирине руководителей московских модельных агентств — оказался приземистым мужчиной пятидесяти с лишним лет, с лишним жиром на животе и пониже спины, но с невероятными живыми и проницательными карими глазами. Казалось, они жили своей, отдельной жизнью на его загорелом лице. Загар у него был тоже не свой, отечественный, а какой-то больно жгучий, иностранный, заморский — то ли тайский, то ли вообще филиппинский.

Его живые глаза с интересом оглядели Ирину, подробно остановились на ее лице, высоких скулах, длинных светлых волосах.

— Прекрасно, — резюмировал он наконец. — Так много натурального, неподдельного… Но, разумеется, любой природный алмаз нуждается в тщательной огранке — иначе ему не стать бриллиантом. Василий Стародубцев сигнализировал мне, что вы готовы к этому. Не спорю, бывший полковник полиции, безусловно, непревзойденный знаток человеческих характеров — но то, что выглядит одним образом в Оренбурге, смотрится по-другому в Москве. И наоборот.

Он расхохотался резким, неприятным смехом:

— Или вы сразу решите поссориться со мной и бросите мне в лицо, что я несу какую-то ересь?

— Вы хотите сказать, — Ирина не отвела взгляда, — что в Оренбурге я выгляжу лучше?

Двигубский перестал смеяться так же резко, как и начал. Его глаза — эти живые, отдельные глаза — сузились, но не зло. Скорее с интересом человека, который нашел в песке что-то не совсем обычное.

— Нет, — сказал он спокойно. — Я хочу сказать, что понятия «лучше» и «хуже» здесь вообще не работают. В Москве другой свет. Другие тени. Другие люди смотрят на тебя по утрам в метро. Ты готова к тому, что здесь никто не будет гладить тебя по головке?

Ирина вздохнула:

— Я не помню, когда меня кто-то гладил по головке в последний раз.

— Вот и отлично. — Он кивнул, и второй подбородок колыхнулся. — Тогда пройдемте.

Они пошли по коридору. Стены были увешаны фотографиями. Девушки. Много девушек. Одни смеялись, другие смотрели серьезно, третьи лежали на белых простынях с таким видом, будто мир принадлежал только им. Ирина заметила, что почти все они были похожи друг на друга. Те же скулы. Тот же разрез глаз.

— Узнаёте себя? — спросил Двигубский, не оборачиваясь.

— Нет, — честно ответила Ирина. — Я не узнаю никого.

Он остановился перед тяжелой дубовой дверью. Повернулся к ней. Вблизи его загар казался еще более чужим — будто кожа помнила другое солнце, которое никогда не светило над Москвой-рекой и ее берегами.