Рафаэль Гругман – Светлана Аллилуева. Пять жизней (страница 30)
На следующий год, 1948-й, Сталин вновь проявил заботу о дочери, отправив её отдыхать в Крым вместе с Осей и Гулей (Яшиной дочкой) — иногда у него просыпалось чувство вины перед Яшей и он начинал о ней спрашивать. Он одумался и даже вернул в 1943 году из тюрьмы её маму, Юлию Мельцер, репрессированную только за то, что Яша попал в плен. Он подозревал её в исчезновении фотографии, на которой Яша снят был в военной куртке и которую немцы использовали в пропагандистских листовках, сообщающих о переходе на их сторону сына Сталина. Но даже когда выяснилось, что Яша вёл себя в плену достойно, а она непричастна к выдвигаемым обвинениям, видеться с ней он не пожелал и вместе с дочерью в Крым не отправил.
Поздней осенью, в ноябре, Светлана специально поехала на юг повидаться с отцом — она отказалась по его приглашению приехать в августе в Сочи, сославшись на то, что август хочет провести с сыном в Зубалове, — он обиделся — и она решила исправиться. Поездка была тяжёлой.
Он был нервным, раздражительным, вдруг при своих обычных гостях обрушился на неё с оскорблениями, назвал «дармоедкой», из которой «всё ещё не вышло ничего путного» — это при том, что она уже оканчивала университет. Ничто его не научило — ведь 16 лет назад он так же прилюдно набросился на жену, после чего в ночь на 9 ноября прозвучал роковой выстрел.
Но на другой день, 9 ноября, когда они остались вдвоём во время долгого завтрака с фруктами и вином, он отошёл от вчерашней вспышки и заговорил вдруг о Наде. Прошло 16 лет с момента её трагической гибели, позади война, гибель сына, а он всё никак не мог успокоиться и в ноябрьские дни был особенно раздражён.
— И ведь вот такой плюгавенький пистолетик! — горько сказал он дочери и продемонстрировал пальцами, каким маленьким был пистолет. — Ведь — просто игрушка! Это Павлуша привёз ей. Тоже, нашёл что подарить!
Он впервые, как со взрослой, заговорил с ней об этой трагедии и обвинил всех: Павла Аллилуева, Полину Жемчужину, с которой Надя дружила. Жена Молотова была последней, кто виделся с Надей, и знала больше, чем полагается, и, может быть, даже то больше того, что знал он сам. (Через 16 лет он отомстил Жемчужиной, отправил её в тюрьму и заставил Молотова унижаться.) Заговорив с дочерью, он не мог остановиться и говорил, говорил, выискивая виновных… А Светлана в тот момент испугалась. Все привыкли считать его сильным, «сталь» звучала в его фамилии, а он, оставшись наедине с дочерью, единственным человеком, кого он любил, был на грани того, что станет рыдать.
Никому, кроме Светланы, он не мог выговориться. Она молча слушала его, чувствуя, как они далеки друг от друга. Эта трагедия, смерть матери и жены, в этот день не объединила их— разъединяла.
И опять не вовремя — неужто Сталин тому виной? — в памяти всплывает моя жена…
До самой смерти Сталин помнил о Надежде Аллилуевой. Но на этом сходство между нами заканчивается. Хотя на самом деле его и не было… Мы разные, и дочери наши разные, а человеческие чувства… — не берусь утверждать, что они у всех людей одинаковы. Но человек так устроен: пока память не атрофирована, даже когда начинает новую жизнь, светлые воспоминания не покидают. Несчастны те, кому нечего вспомнить. Не имеющие прошлого не имеют будущего, ни для себя, ни для своих потомков. Дерево не может расти без корней.
В Москву отец с дочерью возвращались на поезде. Она в очередной раз убедилась, что он далёк от реальной жизни, которую знал только по сводкам и донесениям. Он выстроил Зазеркалье для дочери, а когда, повзрослев, она из него ушла, сам в него угодил. В стране был голод, а из голодающих республик приезжали к нему в Сочи первые секретари со щедрыми дарами: необхватными и ароматными дынями и арбузами, овощами и фруктами, золотистыми снопами пшеницы, создавая иллюзию богатства и процветания в руководимых ими республиках. Особо усердствовал в очковтирательстве Хрущёв, первый секретарь ЦК КП(б) Украины. Его шофёр по секрету рассказал Валентине Истоминой, сопровождавшей Сталина во всех поездках, о неурожае и голоде в Украине. Светлана знала, что отцу «втирают очки», и понимала: что-либо говорить ему бесполезно.
На всех станциях, где останавливался специальный поезд, дочь с отцом выходили на пустынный перрон и прогуливались до самого паровоза, и Сталин демократично здоровался со всеми железнодорожниками. Если и были в поезде, кроме обслуживающего персонала, другие пассажиры, то никого из вагонов не выпускали, как и не пропускали на перрон пассажиров других поездов. Вокзал при прохождении спецпоезда был закрыт.
В Москву прибыли не на железнодорожный вокзал, где толпилось множество людей, а остановились на подмосковной станции, куда подали машины, чтобы, не дай Бог, Вождь не столкнулся с обычными людьми. Для всеобщего лицезрения он был доступен только на трибуне Мавзолея. Крестовый ход с хоругвями был заменен шествием производственных коллективов с портретами членов Политбюро.
С возвращением Сталина в Москву началась новая волна арестов. Зимой 1949-го она вылилась в компанию против «безродных космополитов». Он повсюду видел врагов, ему мерещились заговоры, один чудовищнее другого, это стало уже патологией, и те, кто это понял, услужливо содействовали ему. Теперь виной всех его неудач во внутренней и внешней политике стал «всемирный сионистский заговор». Ещё недавно Сталин поддерживал сионистов, понимая, что сионизм это не политическое движение, единственная цель, которую он преследует, — возрождение еврейского народа на его исторической родине. С зимы 1949-го он подписывал расстрельные списки деятелей культуры, обвинённых в космополитизме, и однажды заявил дочери:
— Сионисты подбросили тебе твоего первого муженька.
— Папа, да ведь молодёжи это безразлично, — какой там сионизм? — попыталась она возразить.
— Нет! Ты не понимаешь! — резко ответил он тоном, исключающим всякие возражения, — сионизмом заражено всё старшее поколение, а они и молодёжь учат…
В другой раз он предупредил дочь: «У тебя тоже бывают антисоветские высказывания».
Сказано это было зло и совершенно серьёзно. Светлана не стала спрашивать, откуда, мол, у него появились такие сведения. Привыкшая с детства к тому, что приставленные папой чекисты копаются в её портфеле и письменном столе и контролируют всю её переписку, она понимала: квартира, в которой она живёт, прослушивается; те, с кем она общается, находятся под неусыпным контролем. Познакомиться с новым человеком и пригласить его к себе на чашечку кофе (как сложится дальше, видно будет) значит подвергнуть его опасности.
Она знала: в состоянии аффекта отец может выкинуть всё что угодно. Помнила, как однажды он вошёл в комнату, — она долго разговаривала с кем-то по телефону, — схватил аппарат обеими руками и швырнул об стену. С ним лучше не спорить, усвоила она.
…Родство со Сталиным не дало преимущества ни одному из его родственников. Многие прошли через тюрьмы и лагеря, и только дети, Светлана и Василий, носившие с рождения его фамилию, получили привилегию не быть арестованными, несмотря на то, что у дочери стали появляться «антисоветские высказывания», а Вася совершал проступки, за которые иной офицер, в лучшем случае, угодил бы в штрафбат.
Светлана два года была в разводе. Ей исполнилось двадцать три. Образ жизни, который она вела, и атмосфера слежки не позволяли ей с кем-либо познакомиться, привести в кремлёвскую квартиру или самой где-либо заночевать. В её ситуации, когда началась новая волна арестов, смывшая близких родственников; после того как был арестован Каплер и насильно расторгнут брак с Морозовым (арестовали его отца, но Гришу пока не тронули), она понимала — всё должно быть официально. Внебрачные связи и «медицинский секс» исключены.
…Тридцать первого августа 1948 года умер член Политбюро Андрей Жданов. Вскоре после его смерти на вечеринке у балерины Лепешинской Светлана встретилась с его сыном Юрием, с которым не виделась с детства. Он был на 7 лет старше Светланы, и поэтому в детстве у них не было общих интересов.
Юрий был холост, с войны вернулся в чине майора и по протекции отца с 1947 года (в 28 лет!) уже заведовал отделом науки ЦК КПСС. Она стала чаще бывать в его кремлёвской квартире — по выходным там собирались университетские друзья Юрия, окончившего в том же году аспирантуру Института философии Академии наук СССР и защитившего кандидатскую диссертацию. В её уединённой жизни воскресные посещения квартиры Ждановых стали праздником. Она вновь окунулась в молодёжную среду, среди его гостей было много молодых учёных. Ей казалось, что с Юрием она уйдёт в другой мир: из затхлого, в котором она находилась, в мир человеческого общения, открытого и свободного, который был у неё в первом замужестве. Ей так не хватало общения за прошедшие два года, не говоря уже об умиротворении бунтующих эстрогенов, что она решилась на второе замужество.