Рафаэль Гругман – Светлана Аллилуева. Пять жизней (страница 29)
Светлана пыталась спасти своих тёток (она уже не состояла в браке с Морозовым, и поэтому её отношения с отцом улучшились). Она заступилась за них, когда они были уже арестованы, и прямо спросила отца: «В чём их вина?»
— Болтали много. Знали слишком много — и болтали слишком много. А это на руку врагам, — ответил он, не сказав дочери, что квартира Аллилуевых прослушивалась (квартира дочери тоже прослушивалась — она догадалась об этом, когда он обвинил её в антисоветских высказываниях).
Он считал, что именно от Аллилуевых на Запад ушла информация о самоубийстве жены — даже не все члены Политбюро были посвящены в семейную тайну, некоторые знали лишь официальную версию, согласно которой она умерла от острого приступа аппендицита. А ведь разглашение этой строго засекреченной информации послужило началом конфликта с дочерью. Но гноить за это в тюрьме?
Светлана не была уже десятилетней девочкой, на веру принимающей всё сказанное отцом. Изменить она ничего не могла и «ушла в себя», дочь — за грехи отца не ответчик, придумав для себя оправдание, что виновник всё-таки не отец, а его продажное окружение, Власик и Берия, пагубно на него влияющие. Он ведь такой доверчивый!
А когда в 1948 году после ареста тёток начался разгром КАК и дело дошло до взятия под стражу Полины Жемчужиной, Сталин, по признанию Молотова, сказал ему: «Тебе надо разойтись с женой». Молотов не стал спорить. Сталин на примере своей дочери продемонстрировал соратникам, как надо поступать с «неправильными» супругами. Маленков быстро последовал его примеру. Теперь настала очередь Молотова.
Супруги обсудили ситуацию на семейном совете, и Полина сказала: «Если так нужно для партии, разойдусь». Они разошлись в конце 1948 года, а 21 января 1949-го бывшая теперь жена министра иностранных дел СССР была арестована.
Никого не пожалел Сталин: ни свою дочь, ни своих родственников, ни верных соратников, и крушил семьи по своему усмотрению — ведь большевики должны быть кристально чистыми, без примесей «неарийской» крови, крови священнослужителей и белого офицерства. Впрочем, от них очистились ещё при жизни Надежды Сергеевны…
Существует предположение, высказанное Костырченко, что недовольство Сталина своим зятем было вызвано жульничеством его отца, Иосифа Морозова, который, бахвалясь, упоминал о своих мнимых встречах со Сталиным и о регулярных приёмах в Кремле (по его приглашению) и представлялся старым большевиком, выбивая для себя льготы.
Но какое отношение имеет сын к коммерческим проделкам отца? В системе пайков, элитных распределителей продовольственных и промышленных товаров, спецстоловых, клиник и санаториев, действовавшей для советской и партийной элиты при всеобщем дефиците и голоде (после войны в Украине и в Молдавии были случаи каннибализма), почти каждого представителя власти, начиная с высших эшелонов, можно было обвинить в жульничестве
Сталин дважды грубо вмешался в личную жизнь дочери — бесследно такое никогда не проходит. Но исходной точкой, разъединившей их, стала зима 1942-го и правда, которую от Светланы скрывали, о самоубийстве матери, ставшая ей известной.
Не знаю, был ли прототип у лирического героя Булата Окуджавы, но в пору моей новосибирской студенческой молодости, когда я слышал, как глухим голосом он пел под гитару: «За что ж вы Ваньку-то Морозова? Ведь он ни в чём не виноват. Она сама его морочила, а он ни в чём не виноват…» — я по наивности думал, что это аллегория и речь идёт о другом Морозове — Грише. Дальше пелось о какой-то площади, и мы, живущие в дикое время, во времена советского Эзопа, в которые только и говорили иносказательно, думали, что поётся о Старой площади, где размешалось здание ЦК КПСС. Морозову ведь, как и Каплеру, надо было «чего-нибудь попроще бы», а он принцессу полюбил:
Это ведь только в сказке принцесса и трубадур живут долго и счастливо, а в реальной жизни принцесса должны выйти замуж за принца. Чем ей не пара Юрий Андреевич Жданов, работающий в аппарате ЦК ВКП(б)?
Между двумя замужествами
Брак с Григорием Морозовым был аннулирован (официального развода не было) в мае 1947 года. За послушание летом 1947-го Светлана была награждена 10-дневной поездкой к брату в Восточную Германию. Замуж за Юрия Жданова она вышла в апреле 1949-го.
После развода она переехала из правительственного дома в Кремль, лишившись выстраданной свободы. Это было вынужденное бегство. Она понимала, что с Гришей ей лучше не встречаться, с сыном ему лучше не видеться, и чтобы не отвечать на нескромные вопросы общих друзей о причине развода, надо с ними расстаться. Укрыться можно лишь в Зазеркалье, окружив себя кремлёвскими стенами.
В Кремле она жила изолированно, под неусыпным контролем, университет и консерватория (изредка театры) стали единственными местами вне дома, где она продолжала бывать. Знакомых осталось немного — сугубо по студенческой группе, обзавестись новыми и расширить круг общения она не могла, её никуда не приглашали, даже на студенческие вечеринки.
Дефицит общения обычно скрашивают повседневные заботы о ребёнке, но первое после развода лето её сын проводил на даче в Зубалове с нянькой (отцу запрещено было с ним видеться), и, как писала Светлана, иногда она неделями не видела сына. Впрочем, никто не заставлял её улетать в Германию, а затем уезжать в Сочи к отцу.
Он был доволен, что она разошлась с мужем без всяких эксцессов, смягчился и впервые за многие годы пригласил в Сочи. В августе они три недели пробыли вместе. Сын оставался в Зубалове. Оба пытались восстановить довоенные отношения, для Светланы это было бесконечно трудно — невозможно было привыкнуть к его перевёрнутому режиму: завтрак в три часа дня, обед — в десять вечера и полуночные посиделки с членами Политбюро, которых, чтобы ему не было скучно, он тащил за собой в Сочи.
За обеденным столом на правительственной даче собиралась всё та же довоенная компания: Берия, Микоян, Жданов… слегка постаревшая, но, казалось, застывшая за столом и никогда его не покидавшая. Они рассказывали одни и те же истории, которые она слышала по многу раз, те же набившие оскомину анекдоты, она изнемогала от скуки, от необходимости притворяться, что ей интересно их общество, и старалась, выдержав мало-мальские приличия, поскорей уйти спать.
А когда дочь и отец оставались вдвоём, ей трудно было найти тему разговора, общую для обоих: спорить с ним было бесполезно, как и обсуждать темы, её волнующие. Он жил в мире догм, им созданных, единолично утверждал вердикты: кибернетика — лженаука, генетика — продажная девка империализма… Вавилова — расстрелять, Лысенко — возвысить… Произведения Ахматовой и Зощенко — чужды советской литературе, зато Пётр Павленко, лауреат четырёх Сталинских премий первой степени (1941, 1947, 1948, 1950), — образец литератора, пишущего в духе социалистического реализма.
Разве она могла объяснить отцу, что написанная перед войной книга его любимца, в которой речь Сталина на съезде в Большом театре останавливает японское наступление, — чушь собачья, к литературе никакого значения не имеющая:
«Заговорил Сталин. Слова его вошли в пограничный бой, мешаясь с огнём и грохотом снарядов, будя ещё не проснувшиеся колхозы на севере и заставляя плакать от радости мужества дехкан в оазисах на Аму-Дарье… Голос Сталина был в самом пекле боя. Сталин говорил с бойцами в подземных казематах и с лётчиками в вышине. Раненые на перевязочных пунктах приходили в сознание под негромкий и душевный голос этот…»[56]
Она его побаивалась, в разговорах избегала «опасных» тем. Единственным совместным развлечением были прогулки. Она вдруг почувствовала, как он постарел, — ей показалось, что он от всего устал и хотел лишь тишины и покоя. Она читала ому вслух газеты, журналы — совсем как старику, — и ему правилась её забота. А вечером — всё как будто застыло, околдованное Хоттабычем, ничто не изменилось за десять лет — на даче крутили старые, довоенные ленты, всё ту же «Волгу-Волгу», и фильмы Чаплина.
Возвращение в Москву по причине возобновления занятий в университете было облегчением для Светланы — мир, и котором жил отец, был для неё душной комнатой, в которой долго она не могла находиться. После развода она вернулась в кремлёвскую квартиру, ставшую пустынной, из близких людей там остались лишь сын и няня, которая по-прежнему ухаживала за ней как за малым ребёнком и, когда она занималась, заботливо подставляла тарелку с чищеными яблоками.
Маразм крепчал, и танки наши быстры. Теперь, когда она брала книги из расположенной в столовой домашней библиотеки, которую начала собирать её мама, и для чтения уносила их в свою комнату, капитан госбезопасности Иван Иванович Бородачёв, получивший должность коменданта кремлёвской квартиры, вёл строгий учёт: когда книга взята и когда возвращена.