Рафаэль Гругман – Светлана Аллилуева. Пять жизней (страница 20)
Она переживала пленение старшего брата, которого очень любила. С Васей, он был дерзок и груб (из-за этого Яша конфликтовал с ним и кидался врукопашную, когда брат начинал материться в присутствии младшей сестры), у неё не было дружеских отношений. Но осенью 1941-го (во всяком случае внешне) это был другой Вася, лётчик-инспектор при главном штабе ВВС. Другой вопрос, как и кого мог инспектировать 20-летний капитан, лишь перед войной с множеством нареканий окончивший авиационное училище и не имевший ни боевого опыта, ни достаточного налёта часов. Отец, с одной стороны, был к нему строг, с другой — осыпал наградами и высокими должностями, втайне надеясь, что когда-нибудь сын образумится. Василий этим пользовался. Безнаказанность очень рано атрофировала у него сдерживающие центры, и он мог при всех дать пощёчину старшему по званию… Другого за эту выходку отдали бы под трибунал, но только не сына Сталина.
Света переживала, что Гуля осиротела (она ведь сама росла без мамы), и, понимая её состояние, Сталин распорядился, чтобы Вася показал ей листовку с Яшиными фотографиями, одну из тех, которые осенью 1941-го фашисты сбрасывали над Москвой, призывая бойцов Красной Армии к сдаче в плен.
Света сразу узнала Яшу. Он был в гимнастёрке, но без ремня и петлиц. Решение отца показать ей листовку было тонким психологическим ходом. Когда она убедилась, что Яша находится в фашистском плену, Вася, недолюбливавший его жену, ещё раз объяснил ей причину её ареста.
К сентябрю строительство бомбоубежища в Кремле было завершено. Семья Сталина вернулась в Москву. Несколько раз во время авианалётов Светлана спускалась в бомбоубежище вместе с отцом. Вначале ей было страшно, привыкание наступило позднее.
Гитлеровцы 8 сентября заняли Шлиссельбург, замкнув кольцо вокруг Ленинграда — психологически это был удар для всех, надеявшихся на скорый переход в наступление, на сибирские дивизии, которые вот-вот подойдут на помощь…
Потеряв одного сына, Сталин беспокоился о судьбе второго. Тот вёл себя безрассудно. Управление особых отделов Наркомата внутренних дел СССР 9 сентября 1941 года получило совершенно секретное агентурное донесение, после которого Сталин понял: увлекающегося алкоголем сына, пока не поздно, надо попридержать.
«8 сентября 1941 года т. Василий в 15.00 прилетел с завода № 301 с механиком т. Тарановым и приказал подготовить самолёт через 30 минут, в 18.00 подъезжает на автомашине с двумя девушками, авиатехник т. Ефимов запускает мотор и выруливает на старт. Даёт приказание т. Таранову сесть в автомашину и привезти девушек на старт, чтобы видеть, как он будет летать. Во время полёта он делал резкие виражи и проходил на большой скорости бреющим полётом, делая затем горки. После полёта самолёт поставил в ангар и уехал. В ночь с 8 на 9 сентября 1941 года, во время воздушной тревоги, т. Василий приехал на аэродром, вместе с ним приехала молодая девушка, он въехал на своей автомашине в ангар. Приказал автомеханику т. Таранову запустить мотор и стал требовать, чтобы его выпустили в воздух. Время было 0.15, причём он был в нетрезвом состоянии. Когда его убедили, что вылет невозможен, он согласился и сказал: «Я пойду лягу спать, а когда будут бомбить, то вы меня разбудите».
Ему отвели кабинет полковника Грачёва, и он вместе с девушкой остался там до утра».[41]
Генерал Власик, ответственный за личную безопасность сына Сталина, осознал, что самовольство и пьяное ухарство могут довести до беды, и способствовал его переводу в тыл, лётчиком-инспектором при главном штабе ВВС.
…А Светлане надо было учиться. Школа, которую до войны она посещала, была частично разрушена. Начинать занятия в ней нельзя было. Бомбардировки усилились. В связи с угрозой сдачи Москвы готовилась эвакуация правительственных учреждений в Куйбышев. Туда и перевезли семью Сталина с многочисленной прислугой: поварами, подавальщицами и охраной. В Куйбышеве организовали школу для детей советской элиты, но Светлана не находила себе там места, она нервничала и рвалась в Москву. Девятнадцатого сентября она написала отцу:
Милый мой папочка, дорогая моя радость, здравствуй, как ты живёшь, дорогая моя секретаришка? Я тут устроилась хорошо. Ах, папуля, как хочется хотя бы на один день в Москву! Папа, что же немцы опять лезут и лезут? Когда им, наконец, дадут, как следует, по шее? Нельзя же, в конце концов, сдавать им все промышленные города… Дорогой папочка, как же я хочу тебя видеть. Жду твоего разрешения на вылет в Москву хотя бы на два дня.
Письма дочери оставались безответными. Ему было не до неё: фронт приближался к Москве. Она пыталась переговорить с ним по телефону, но когда их соединяли, Сталин нервно говорил, что ему некогда, и сердился, когда дочь продолжала задавать детские вопросы, отвлекая его от дел. Но не она одна спрашивала, вся страна недоумевала: что же это происходит? Ведь как искренне пели, ни на йоту не сомневаясь, в правдивости слов: «Если завтра война — всколыхнётся страна / От Кронштадта до Владивостока. / Всколыхнётся страна, велика и сильна, / И врага разобьём мы жестоко». Ведь так верило её поколение, что: «Гремя огнём, сверкая блеском стали, / Пойдут машины в яростный поход, / Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин / И первый маршал в бой нас поведёт!».
А немецкие войска безостановочно продвигались к столице.
Тринадцатого октября пала Калуга; 15 октября Государственный Комитет Обороны принял решение об эвакуации Москвы; 16 октября началась эвакуация военных академий, наркоматов и иностранных посольств. Специальные подразделения приступили к минированию заводов. В тот же день немецкие мотоциклисты были замечены на окраине Химок, всего в восьми километрах от окраин Москвы. Город охватила паника. Восемнадцатого октября были взяты Можайск и Малоярославец. ГКО ввёл в Москве и в прилегающих к столице районах осадное положение.
И всё-таки, несмотря на то, что Москва была на осадном положении, Светлана добилась отцовского разрешения на кратковременный приезд. В Куйбышеве она чувствовала себя одинокой, очень скучала и хотела немного побыть возле отца, ощутить ту любовь, которой он щедро делился с ней ещё несколько лет назад.
В Москву она приехала 28 октября, в день жестокой бомбардировки столицы, когда фашистские бомбы попали в Большой театр, в университет на Моховой и в здание ЦК на Старой площади. Кабинет отца располагался в бомбоубежище. Когда она туда спустилась, он её не заметил. Повсюду висели карты. Сталину докладывали обстановку на фронтах (немецкие войска прорывались к Туле), и он давал указания, а когда, наконец, обратил внимания на дочь, тихо сидевшую в углу, то механически задал вопрос, не придавая ему никакого значения:
— Ну, как ты там, подружилась с кем-нибудь из куйбышевцев?
— Нет, — ответила Светлана. — Там организовали специальную школу из эвакуированных детей, их много очень.
— Как? Специальную школу? — взорвался Сталин. — Ах вы! — он поперхнулся, подавив слова, обычно вырывающиеся у него в приступе ярости, — ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай! Власик — подлец, это его всё рук дело!
Он был в гневе, но неотложные дела, более важные, отвлекли его, и он забыл и о Куйбышеве, и о дочери…
…Через месяц, в конце ноября, она вновь прилетела повидаться с отцом, но опять ему было не до неё: гитлеровцам в районе Яхромы удалось выйти к каналу Москва — Волга и занять Красную Поляну, находящуюся всего в 27 километрах от столицы.
В январе 1942-го она в третий раз прилетела в Москву на один-два дня повидать отца, но ему вновь было не до разговоров с дочерью. Хоть и началось контрнаступление советских войск и были освобождены первые города: Нарофоминск, Малоярославец, Калуга — положение всё равно оставалось тревожным.
А она в первую военную зиму чувствовала себя страшно одинокой и никому не нужной — такого с ней никогда не было раньше. Ей хотелось внимания и тепла, исчезнувшего с войной. Сказывался возраст — шестнадцать лет, — когда подростки в поисках любви критически осмысливают себя, выискивая собственные недостатки, и нередко у них возникает ложное чувство, что они никому не нужны и никто их не любит.
В первую военную зиму Светлану потряс новый удар: читая английский журнал, она вычитала, что взрослые ей солгали — её мама не умерла от аппендицита, а застрелилась, и косвенным виновником трагедии был отец, которого она боготворила.
Она начала расспрашивать бабушку, мамину сестру, няню, копаться в детских воспоминаниях, размышлять о сложном характере отца и думать, насколько ей самой бывает сложно общаться с ним: приходится каждый раз к нему приноравливаться — вспомнились конфликты из-за одежды, для девочки очень важные, исчезновение близких родственников.
Она по-новому взглянула на арест Юли и на её четырехлетнюю дочь Галю, осиротевшую полгода назад при живых родителях и пока ещё их не вспоминающую, мысленно ощутила на её месте себя, также жившую долгое время беззаботно и не тоскующую о маме. Гале Джугашвили, её племяннице, как и ей, тоже ведь никто не сказал правду. А ведь Вася всё знал! Он участвовал в похоронах мамы и ни разу, даже когда она выросла и готова была воспринимать правду, не признался сестре. Все, в том числе и брат, и отец, лжецы!