Рафаэль Гругман – Светлана Аллилуева. Пять жизней (страница 22)
Бережков, переводчик Сталина, со ссылкой на мемуары Черчилля, так описывает этот ужин.[44]
Завершающая беседа в Кремле проходила в дружественной атмосфере. Стороны обменялись шутками, сгладив вчерашний конфликт. Ближе к полуночи, когда все вопросы уже были обговорены и пора было пожать друг другу руки и попрощаться (утром Черчилль отправлялся на аэродром), Сталин неожиданно предложил гостю:
— Почему бы нам не зайти в мою кремлёвскую квартиру и не выпить по рюмочке?
— Я никогда не отказываюсь от подобных предложений, — оживился Черчилль, которому принадлежит изречение, сказанное, правда, в старости: «В молодости я взял себе за правило не пить ни капли спиртного до обеда. Теперь, когда я уже не молод, я держусь правила не пить ни капли спиртного до завтрака».
Они тут же отправились по переходам Кремля в кремлёвскую квартиру Сталина, где всё уже было готово к приёму гостей.
Светлана вспоминала в своих мемуарах, что отец в этот вечер был чрезвычайно радушен, в гостеприимном и любезном расположении духа, которое всех всегда очаровывало.
Создавая доверительную атмосферу — до этого ни один иностранный политический деятель не удостаивался такого внимания и не приглашался в квартиру Сталина, — он представил Светлану гостю: «Это моя дочь! — и, ласково потрепав её по голове, добавил: — Рыжая!». Это был потрясающий ход, сразу позволивший создать непринуждённую обстановку.
Черчилль вежливо заулыбался, сказал, что он в молодости тоже был рыжим, а теперь — он ткнул сигарой себе в голову, намекая на седину… Затем он сообщил, обращаясь к Светлане, что его дочь служит в королевских военно-воздушных силах.
Так в непринуждённой обстановке началась дипломатия дочерей. Они сели за стол. Хоть у Светланы не было практики общения с носителями английского языка, она понимала почти всё, сказанное Черчиллем, ещё до того, как Павлов переводил его слова Сталину. Разговор с взаимных любезностей перешёл на военные поставки, пушки и самолёты.
Она свою роль выполнила, помогла отцу создать доверительную атмосферу семейного ужина. Больше от неё ничего не требовалось. Через пять минут отец нежно её поцеловал и сказал, что она может идти заниматься своими делами. Он отослал её спать, посчитав, что она успешно выполнила дипломатическую миссию и «растопила» холодное сердце несговорчивого премьера.
Когда она ушла, начался бенефис Молотова, взявшего на себя функции тамады. На столе появились новые блюда и напитки — Черчилль понял: «английским завтраком» дело не закончится и махнул рукой — гулять так гулять…
В эту ночь Сталин нашёл подход к Черчиллю. Через год в Тегеране он угостил Черчилля самым крепким коньяком в мире, армянским, пятидесятиградусным «Двин», приведшим его в восторг. Как бы ни складывались затем советско-британские отношения (с ноября 1945-го бывшие союзники противостояли друг другу в Иранском Азербайджане, Греции и в Палестине), но дважды в месяц секретарь советского посольства доставлял в лондонскую резиденцию Черчилля два ящика «Двина» (12 бутылок). Эта традиция продолжилось даже после фултонской речи Черчилля, ставшей, как считают некоторые историки, началом холодной войны.
Немного отвлечёмся, раз заговорили о коньяке — будучи его ценителем, Черчилль сложил коньяку гимн, который нельзя не пропеть: «С хорошим коньяком нужно обращаться, как с дамой. Не набрасываться, помедлить… Согреть в своих ладонях. И лишь затем пригубить»…
Ах, как я его понимаю! Читатель простит меня, если после исполнения гимна, пропетого Черчиллем, я отвлекусь на рюмочку Courvoisier?
«…Когда Черчилль слегка разогрелся, он затронул тему коллективизации, проходившей в СССР десятилетием раньше и давно его волновавшую. Задавая вопрос, он пытался глубже понять Сталина и мотивы, которыми тот руководствуется.
— Скажите, напряжение нынешней войны столь же тяжело для вас лично, как и бремя политики коллективизации?
— О нет, — ответил Сталин, — политика коллективизации была ужасной борьбой…
— Я так и думал, — ответил Черчилль. — Ведь вам пришлось иметь дело не с горсткой аристократов и помещиков, а с миллионами мелких хозяев…
— Десять миллионов! — воскликнул Сталин. — Это было страшно. И длилось четыре года. Но это было абсолютно необходимо для России, чтобы избежать голода и обеспечить деревню тракторами…
— Что же, они все были кулаками? — осторожно спросил Черчилль.
— Да, — ответил Сталин и, помолчав, повторил: — Это было ужасно тяжело, но необходимо…
— И что же с ними произошло? — полюбопытствовал Черчилль.
— Многие из них согласились пойти с нами. Некоторым дали обрабатывать землю в районе Томска или Иркутска и дальше на Севере. Но там они не прижились. Их невзлюбили местные жители. В конце концов, их же батраки расправились с ними.
Черчилль промолчал, отметив в своих мемуарах, что, выслушав объяснение Сталина, он содрогнулся при мысли о миллионах жизней, погибших на просторах Сибири.
На дачу в Кунцеве, на время визита ставшую резиденцией Черчилля, премьер-министр вернулся в половине четвёртого утра, и уже через два часа он вылетел в Тегеран.
Позже, принимая британского посла, Молотов поинтересовался у него о впечатлениях Черчилля об этой встрече. Керр рассказал, что вечером 15 августа он ждал Черчилля на даче, поскольку тот, не ожидая сталинского сюрприза, пригласил его на ужин в половине 9-го.
Керр решил для себя, что если Черчилль приедет к ужину ровно к половине 9-го, то это будет плохим признаком. Но Черчилль опаздывал, и настроение Керра повышалось. Когда в половине четвёртого Черчилль вернулся на дачу, он бросился на один из больших диванов и сказал: «У меня очень сильная головная боль, но, ей-богу, это того стоило». Затем он вкратце пересказал Керру содержание беседы. Он был счастлив. Ему казалось, что он достиг очень многого в установлении личных отношений со Сталиным. Настроение Черчилля напомнило Керру расположение духа молодого человека, сделавшего предложение о женитьбе, которое было с радостью принято.
Сталин сумел расположить к себе гостя. Черчилль был потрясён его любезностью и предупредительностью. После ужина в домашней обстановке в присутствии дочери Черчилль поверил в возможность установления с ним непринуждённых, дружелюбных и неформальных отношений».
Возможно, Статин повторил бы этот приём и Светлана отправилась бы с отцом в Тегеран, Ялту и Потсдам и сделала бы карьеру на дипломатическом поприще (она великолепно владела двумя языками, английским и немецким, и в МГУ получила хорошее образование).
Через полтора года, зимою 1943-44-го, он убедился, что дочь прекрасно владеет английским языком. Произошло это после одной из их редких встреч, когда он вдруг сказал ей: «Немцы предлагали обменять Яшу на кого-нибудь из своих… Стану я с ними торговаться! Нет, на войне— как на войне». Он нервничал, сообщая об этом дочери, и чтобы переключить разговор на другую тему, сунул ей письмо Рузвельта и потребовал: «Ну-ка, переведи! Учила, учила английский язык, а можешь ли перевести?». Она легко справилась с отцовским экзаменом, и он остался доволен.
Ещё при жизни отца она могла бы, как Вася, взлететь по карьерной лестнице, и поскольку, в отличие от Васи, к ней не было никаких нареканий, то, возможно, как и многие другие выдвиженцы Сталина: Суслов, Громыко — продолжила бы дипломатическую карьеру и после его смерти (предположим, послом в одной из англоязычных стран).
Хрущёв, Ворошилов, Микоян… все, кто с детства знал её и Надежду Аллилуеву, относились к ней доброжелательно. Но не сложилось. Лямур, лямур… Каплер, Морозов…
Черчилль и Рузвельт не знали, что Светлана перестала быть папиной любимицей, и таскали за собой в Ялту дочерей, чтобы не ударить лицом в грязь, полагая, что Сталин приготовит им встречу с повзрослевшей дочерью, которой они привезли компаньонку. Какая не осуществилась задумка! На исторических фотоснимках за спинами Большой Тройкой отцов возвышается Большая Тройка дочерей, «истинных вершителей судеб мира».
Часть вторая
КАПЛЕР
Александр Покрышкин, единственный удостоенный в годы войны звания Трижды Героя Советского Союза, окончил лётную школу в 1939 году. Полковником он стал в июне 1944-го. За годы войны он совершил 650 вылетов, провёл 156 воздушных боев, лично сбил 59 вражеских самолетов и 6 — в группе. Лишь после смерти Иосифа Сталина его произвели в генерал-майоры. Возвышением Покрышкина «верхи» не хотели смущать Верховного Главнокомандующего и его сына, генерал-лейтенанта Василия Сталина, в послужном списке которого за четыре года войны числилось 26 боевых вылетов и 2 сбитых самолёта противника (есть немалые подозрения, что они были ему приписаны).[45] Но следует быть справедливыми: трусом он не был, и скромная статистика не является его виной. Сталин, потеряв старшего сына, не хотел рисковать младшим и запретил Василию участвовать в боевых вылетах.
Был ещё один Трижды Герой Советского Союза, Иван Кожедуб (третью золотую медаль он получил в августе 1945-го). Войну он закончил майором, с 64 сбитыми самолётами противника.
Ну, куда им, полковнику и майору, тягаться с 26-летним генерал-лейтенантом Василием Сталиным и с его 26 «боевыми» вылетами, ставшим в 1947 году командующим ВВС Московского военного округа? Фамилии лётчиков, Трижды Героев Советского Союза, всего лишь Кожедуб и Покрышкин.